Bokov's Prose

2013-07-07T07:41:00.000-07:00

2013-05-01T10:28:00.000-07:00

Si vous parlez français

Посетите Русский блоGнот

Вкусите О Сладость Дней Минувших

Смотритель моста

2011-11-21T08:25:00.001-08:00

Его назначение на эту должность состоялось так давно и незаметно, что жителям городка он казался частью самого сооружения, доставленной вместе с камнем и чугунными решетками перил. Никто точно не знал, в чем заключались его обязанности. Должен ли он следить за состоянием металлических ферм? Или каменной облицовки? Его видели стоящим у исхода моста и смотрящим на противоположный берег. Возможно, он высматривал какое-нибудь отклонение или неисправность, простым пользователям моста не известные, но он уж, конечно, знал, на что смотреть и что увидеть, ведь он назывался смотрителем и получал за это небольшое содержание от мэрии городка.
В погожий осенний день смотритель моста, как обычно, вышел посмотреть вдаль. Он смотрел довольно рассеянно, однако скоро внимание его привлек путешественник с мешком за плечами, в шляпе не местного покроя. Кто бы мог быть он, спрашивал себя смотритель, но без особой настойчивости, поскольку узнавал в путнике женщину, одетую в мужской костюм. Она шла уверенно и быстро, как свойственно людям, чья воля к движению соединена с другой, более могущественной. Так ступает по земле посол, чувствуя за собой мощь своего государя или, бывает, своей страны. Смотритель скоро разглядел и лицо посланницы. По-видимому, ее возраст приближался к акмэ, но еще не достиг его, и потому ее лицо являло возможности, а не остановившиеся черты характера. Энергичность, бодрость, предприимчивость читались на нем, все то, что смотритель почитал в своей жизни исчерпавшимся.
Путница приветствовала его дружелюбной улыбкой и заговорила с ним на языке, кое-кому еще знакомом в округе, но вышедшим с некоторых пор из употребления. Смотритель вовсе не удивился, когда вновь прибывшая намекнула на поручение, ей данное кем-то и касавшееся именно его. Возможно, ее появление входило в круг его обязанностей, хотя до сих пор ничего подобного не произошло. Впрочем, важные вещи всегда происходят в первый – а потом выясняется, как правило, что и в последний – раз.
Путешественница попросила об аудиенции. Это казалось бы странным, поскольку они уже разговаривали, встреча ведь началась, но смотритель понял, что речь идет не о простом разговоре и что о главном речи еще не было. Он согласился, не отрывая взгляда от лица женщины, его чем-то беспокоившего и притягивавшего. Ну, конечно, его тревожили ее глаза, – прозрачные серо-голубоватые. «Северные очи», – сказал он себе, – интересные тем, что вовсе не являются зеркалом души, в отличие от других оттенков ретины, и могут, напротив, скрывать не только добрые, но и опасные помышления.
Они отправились выбирать место для аудиенции. На мосту оставаться было неудобно, поскольку день приближался, и вскоре обычный поток автомобилей и пешеходов потек по мосту над водным потоком. Они могли бы устроиться в уютном садике при маленьком доме смотрителя, и поначалу так и сделали. Мешок был водружен на садовую лежанку, и аудиенция началась с того, что женщина произнесла свое имя и, вероятно, титулы, но так тихо, что смотритель услышал лишь слово «дочь» в приятном шелестящем ливне приветствий и пожеланий благоденствия. Дочерью если она и была, то какого-нибудь важного лица, иначе зачем бы и упоминать.
Говоря, женщина протянула руки вперед, словно держала в них какую-то вещь, невидимую. Смотритель моста не отрывал от них взгляда, отметив для себя тонкость и изящество кистей, встречаемых у женщин священнического достоинства – и редко у исполнительниц музыки, где нужны крепкие пальцы, способные схватывать и надавливать.
Потом женщина замолчала, не меняя позы и ожидая; возможно, произнося молитву или попросту указывая паузой на важность происшедшего и значительность сказанного. Она положила руки на горло мешка и начала медленно развязывать тесемки. Осторожно она потянула вниз ткань, обнажая содержимое.
Смотритель, поначалу озадаченный, едва удержался от восклицания, когда предмет восстал пред ним во всей полноте и свежести. Несомненно, это была часть целого, самая прекрасная, возможно, из всех существующих чистейшего целого. И не только это: среди подобных частей она также выделилась бы своей красотой. Совершенство линий, их уверенность и четкость говорили не об обязанности изготовителя и ремесленника, а о вдохновенности творца.
Не только рисунок предмета пленял взгляд. Цвета были подобраны искуснейшим образом, они переливались всеми оттенками от фиолетовых вечерних сумерек до розовой утренней зари, от манивших взгляд таинственных теней до яркого блеска южного полдня. И вдруг – о, находчивость мастера художника! – смотритель понял, что коричневые точки, размещенные на первый взгляд хаотично, есть не что иное, как изображение небесных созвездий, возможно, само небо, причем та часть, которая обычно скрыта от взглядов и телескопов.
Неожиданность и очарование зрительных впечатлений еще не отпускали смотрителя, как пришли в действие музыкальные свойства предмета, и слух человека наполнился таким нежным и гармоничным звучанием, что он потерялся в сравнениях, в невозможности описать их на человеческом языке, а другого он пока толком не знал. Так пели бы небесные сферы космогонии Платона, если бы его учение подтвердилось, так звучали бы звезды над снежным полем, если их мерцанию найти соответствие в полу-, четверть- и целых тонах.
Смотритель был поглощен созерцанием, его лицо просветлело, глаза увлажнились, морщины разгладились. Посланница не осталась безразличной, видно было, что отношение этого опытного и в чем-то неподкупного мужчины ее успокоило и подарило уверенность в успехе предприятия, точнее, впрочем, миссии.
Наслаждение в чистом виде – вот подходящее название тому, что производил доставленный из далеких краев предмет. Смотритель понял, что многолетнее ожидание не проходило впустую, что исподволь он готовился к сегодняшнему событию. Весь его опыт ожил и сосредоточился, как бывает с самой жизнью, когда она собирается в одну точку, в острие, чтобы продлить себя и продолжиться. Мужчина позволил себе жест, который хотя и не осуждался, однако требовал известной смелости и склонности к риску: мужчина взял женщину за руки и легонько пожал их, приглашая к вниманию особому, к тому, чтобы слышать и видеть внутри и снаружи. И произошло событие крайне редкое, в наших краях невозможное настолько, что оно попало в летопись, какую вы имеет мужество – и, может быть, удовольствие – читать: женщина ответила ему легким рукопожатием, сразу переведя их отношения почти на родственный уровень. Их восприятия предмета как бы объединились и тем усилились.
Звучание сфер углубилось и усложнилось, превратившись в симфонию – увы, не записанную тогда за отсутствием нотной бумаги; краски сияли и переливались, наполняя завораживающий своей чистотой рисунок, и сверх того, необыкновенной свежести аромат начал исходить от предмета, благоухание мирта распространилось вокруг, праздничное и веселящее сердце. Смотритель и посланница не отпускали рук друг друга, лишь догадываясь о смысле происходящего, о том, что он огромен, что это подарок не только им, а многим, если не всем – тем, кто нуждается в пояснении календарных обозначений и забытых фигурок капителей.
Впоследствии в городе шли разговоры о странном свечении, исходившем из домика смотрителя, и о музыке, игравшей ночью у него в саду. Но тогда постучаться к нему за объяснениями не удосужились.
Тем временем в домике началось застолье. Смотритель потчевал путешественницу ужином, состоявшим из плодов той местности, украшенных некоторыми привозными фруктами из других стран, и особым вином, хранившимся с давних пор для самого торжественного случая, несомненно, наконец наступившего. Сюда же они перенесли и предмет, чувствуя, что благодаря ему и его свойствам их родственность определилась и крепнет, и становится нерасторжимой, как бывает у подлинных, предназначенных друг для друга супругов. Их взаимная принадлежность настолько им была очевидной, что женщина сняла дорожное платье и оказалась в легкой рубашке, позволявшей видеть пленительную маленькую грудь и колени. Снял костюм смотрителя и мужчина, и теперь они напоминали скорее Еву и Адама, чем чопорных горожан. Взволнованность смотрителя выразилась в том, что на глазах у него сверкнули слезы. Они легли на постель и лежали обнявшись, поначалу не шевелясь, позволяя своим телам войти во владение друг другом, как существам отдельным, имеющим свою волю и назначение.
Женщина прижалась к мужчине и почувствовала, что он наполняет ее нежнейшую часть, что он проник в отверстие жизни и устраивается там удобнее, осваиваясь, и она ответила пожатием, стесняя его в движении и приглашая тем самым к отваге и самозабвению. Так они оставались, наслаждаясь близостью и безопасностью существования, той предельностью его, которая обещает бессмертие и, вероятно, к нему готовит. Окруженные прочным валом сильных и гладких бедер, сплетясь руками, обласканные губами и ртом, они являли бы сложную картину тому, кто их увидел бы. Свое место занял в ней и привезенный издалека предмет совершенства, осуществивший гармонию музыки и красок. Он-то их и настроил на нужный лад любви и доверия друг к другу. От полноты переживаний женщина застонала в той особой тональности, которая обозначает предел и завершение стремлений, и мужчина ей вторил. Ни с чем не сравнимую радость вызвала у него спазма рук женщины, сжимавших его ягодицы.
Наступившее затем умиротворение превратилось в сон, их освеживший, потом пришел разговор легкий и веселый, они смеялись от удовольствия быть рядом и от благодарности жить. Ночь покровительствовала им величаво, нисходя с небесного свода и мерцая звездами, видимыми через открытую в сад дверь. Доверие их достигло той степени, что они назвали шепотом на ухо свои имена, данные им при рождении, и потом наслаждались, окликая друг друга, их свежестью и необычностью, – жители нашей местности называют себя и других по фамилиям и должностям.
Сквозь щели ставен уже пробивался свет дня, но они еще не спешили разлучаться хотя бы для того, чтобы приготовить утренний чай, омыться и одеться. Особенно им не хотелось последнего. Впрочем, день начинался, а с ним занятия земли надвигались, словно враждебное войско на мирный народ.

Жители городка приступали к своим обязанностям без ропота, скорее, возможно, с удовольствием: они ели ветчину и сыры, читали газету, набивали трубки. Потом многие поехали из города прочь проверять состояние угодий, из соседних же деревень стали съезжаться работники канцелярий и счетных ведомств. Те и другие пользовались мостом, хотя и в противоположных направлениях, и теми и другими овладело ощущение нехватки чего-то привычного, словно они забыли в тот день умыться или случайно не выпили кофе.
Первыми осознали странность пожилые чиновники высокого ранга: смотритель моста отсутствовал. Уж не заболел ли он, или не обнаружил ли он неисправность, о которой следовало немедленно доложить, и он за этим и отлучился? Но ни в ратуше, ни в полицейском участке его не было. Городский совет обсудил положение и, как обычно, мудро рассудил таким образом: нужно подождать; события сами приведут к разъяснению создавшегося положения. Однако к концу рабочего дня ничего подобного не произошло, и к домику смотрителя отправились представители власти в сопровождении наряда полиции, пожарников и кареты скорой помощи.
После троекратного стука в дверь ее просто открыли, ибо она оказалась незапертой. Троекратно возвестила полиция, что собирается войти и, значит, нарушить священную в наших краях неприкосновенность жилища гражданина. Никто не ответил, и власти города проникли вовнутрь. В домике все находилось в образцовом порядке, как то: мебель и утварь. Постель была убрана и аккуратно застлана. На рабочем столике лежал вахтенный журнал смотрителя моста, и последняя – вчерашняя – запись исчерпывалась словами: «Имею сообщить, что». Далее на странице следовало такое, что произвело среди чиновников тихий, но все-таки ропот изумления: посередине официального документа была нарисована забавная смеющаяся рожица.
Лишь налоговый инспектор был озадачен происшедшим до степени болезненной: он не знал, как классифицировать дело смотрителя. Если бы тот умер, то не возникло бы затруднения, как его не было, пока он был жив. Исчезновения же законодатель не предусмотрел.

Окт 11

Роза из Лизьё

2011-11-13T11:33:00.000-08:00

И вдруг врачи повели себя иначе: с меньшей заинтересованностью, с большей рассеянностью. В те годы еще не нашли никаких лекарств от спида, и медики как бы и не скрывали, что Анна вышла на финишную прямую смерти. А для меня те годы были золотыми, – если такие слова не покажутся слишком контрастными с предыдущими. Золотой век моего фундаментализма, когда Бог сидел у меня на плечах и говорил на ухо, что делать или нет.

Спид Анны был французский, – она получила его при переливании отравленной вирусом крови. Потом во Франции был «скандал зараженной крови», некоторых чиновников грозили оштрафовать. Заболевшие люди умерли.

Я отправился в паломничество в Лизьё, где умерла совсем молодой кармелитка Тереза в девяностых годах прошлого – то есть позапрошлого, 19-го века (теперь и с веками путаница). Городок сей нормандский находится в километрах ста пятидесяти от Парижа, а от него рукой подать до Трувилля, Довилля, и пляжей их знаменитых, и знаменитого дома покойницы Маргариты Дюрас.
Сначала пешком, но не отказываясь и от автостопа, тогда он еще случался, правда, всё реже из-за разбоя на дорогах. Богу угодно было мое предприятие, – так я решил, поскольку в городке Орбек остановился автомобиль, и водительница – пожилая дама крестьянского вида – с голландским акцентом спросила, не нужно ли меня подвезти. И куда же? В Лизьё. Она едет туда помолиться. Зовут ее Ирма.

Тереза умерла 24 лет от туберкулеза, и в полном одиночестве, – впрочем, бывает ли смерть другою ? Окруженная сестрами-монахинями, уже предвкушавшими, что в их монастыре оказалась святая. Слова Терезы записывались все до единого, и поэтому можно прочесть о ее сокрушении, когда сестры подбирали за ней кусочки одежды ее, бинты, вышивки, листочки бумаги, – реликвии изготовлялись как бы на месте, сами, – Тереза смотрела на них и повторяла : «Какие же вы глупые, какие вы глупые…» – Глупость, к счастью, не помешала записывать. Образ Терезы связан с розами, она их любила, она вышивала. И одну розу я уносил из часовни, ей посвященной, и дальше путешествовал с ней, положив в кусок картонной трубки, на которую наматывают ткань. Ко времени, когда я вернулся в Париж и навестил Анну, ее состояние заметно ухудшилось.

За три дня до смерти ее поместили в больницу Кошон… Врачи откровенно сказали ее матери, что это «в последний раз»… «улучшения» больше не будет. Мать плакала тихонько, запершись в туалете, а дочь, чувствуя что-то, звала ее.
Анна надеялась.
Фундаментализм мой напомнил о практике пострига в монашество in extremis, и о случаях чудесного выздоровления.
– Время испробовать радикальное средство, – сказал я. – Вам нужно постричься в монашество.
– Ах, нет, – испугалась она. – Как же я буду? Я не готова. Монашенкой я жить не смогу!
У меня не было мужества сказать ей: вы умираете. Впрочем, не обесценится ли ее постриг, если она согласится – ради выживания? Она еще прикидывала, каково ей будет после выздоровления.
Она очень мерзла, – один из признаков конца, и жестоко мучалась. Выданную грелку наполнили из умывальника почти кипятком.
– Холодно, мама, холодно, – говорила она, страдая неимоверно. Синее лицо, руки, ноги. Грелка не могла помочь этому телу, почти покинутому душой. Мне вдруг пришло в голову нечто, я побежал прочь, спустился на улицу. В кафе напротив и в мусорном баке скопилось множество пустых бутылок из пластика, из-под минеральной воды. Два мешка для мусора, полных бутылок! Ну и добыча, вот так удача.
Старая женщина и бомж наполняли бутылки горячей водой и обкладывали Анну поверх одеяла, по периметру. Она напоминала теперь средневековую мандорлу, скульптурную миндалевидную форму, куда помещали изображения Христа или Девы Марии. И на грудь, на живот, на ноги положили бутылки. Ей стало легче, она задремывала. Вероятно, ей было неловко, что она отказалась постричься в монахини, и она сказала:
– Нет, я не смогу быть монахиней!
И, помолчав:
– А за бутылочки спасибо.
На следующий день она умерла.

Положение во гроб состоялось на третий день. Когда я приехал с Юрой Х…, Анна уже была убрана и лежала в часовне прощания. Много было цветов – не только от родственников, но и от ассоциации сопровождения умирающих, и от католического прихода… Ждали чиновника из мэрии; при нем кладется крышка, и он опечатывает головки шурупов. Вот он и пришел, худой и спокойный, и служители убрали, как обычно, все цветы, их в гроб не полагается. Остался один цветок – та самая роза. Служитель взял ее и… положил обратно рядом с головой Анны. Мигом поставили крышку, и четверо крокморов – бригада из похоронной конторы – завинтили шурупы. Чиновник – «офицер гражданского состояния», как он именуется по-французски, – плавил сургуч, капал им, прижимал печатку. Ну что ж, можно хоронить.

Спустя, пожалуй, годы мы вспоминали с Юрой тот день.
– До самой последней минуты я ждал! – сказал он. – Вдруг нечто случится – и Анна откроет глаза и воскреснет! Богу ведь ничего не стоит воскресить, не правда ли? Вот была бы история!
И я тогда ждал до последнего мига. Нет, не воскресла. Лишь та самая роза.

Париж

Мой последний Марбург

2010-11-23T10:58:00.000-08:00

…хотя художник, конечно, смертен, как все, счастье существования, которое он испытал, бессмертно и в некотором приближении к личной и кровной форме его первоначальных ощущений может быть испытано другими спустя века после него по его произведениям.
Б.Пастернак. Люди и положения. Девятисотые годы, 11

Чувствуется, что «Охранная грамота» сложена из двух кусков механически, ради темы и хронологии. Настроение автора поразительно разное. В первой части – Марбург, студенчество, молодость, свобода. Подростком «он видел Рильке». Вторая часть занята Маяковским и его смертью. Советская власть вошла в силу, и лишай эзоповского языка уже наползает. Глупость и жестокость нового государства не были очевидны Пастернаку, он, вероятно, надеялся, что это «болезнь роста». Духота его повествования усиливается. Поклонники большевицкого захвата власти еще зовут его революцией, и Пастернак 30-х годов – в их числе.
Впервые я прочел «Охранную грамоту» в самиздате: машинописный текст на папиросной бумаге (или, может быть, на замечательной тонкой белой твердой бумаге для самописцев, которую выносил – спасал! – десятками рулонов – Петя Старчик из Института психологии…) Марбург пленил: отныне он жил в воображении уютным старинным городом. Недостижимым, конечно. На философском факультете тогда же (конец 60-х) читался спецкурс по неокантианству, то есть о Марбургской школе. На него записались девять пятикурсников. Увы, я забыл имя скромного преподавателя-эрудита, немного высокомерного.
Как известно, мечта есть молитва. Начали происходить события в нужном направлении. Сначала – эмиграция и свобода передвижения. Приятельница, поступившая в университет в Дюссельдорфе. Почему-то ей удобно было перевестись в Марбург, оплот искусствоведения. В ноябре 80-го я поехал на перекладных, – сначала с диссидентом Колей к Игорю Бурихину под Франкфурт, а потом на поезде дальше. Поезд был местный, он останавливался на всех полустанках. Я ехал навстречу счастью: в Париже снег – роскошь, а тут он лежал до горизонта. Деревья стояли в шубах из инея. И вот сказочный город: замок на холме, церковь святой Елизаветы, дома вдоль улицы средневековой, идущей вверх. Громкий смех студентов, «буршей», конечно (невольно искал на лицах шрам от шпаги, знакомясь).
(Не обойтись без снимка у дома по Гиссенской дороге, где Пастернак жил студентом 1912 года. Весь мой фотоархив остался у Кирстен в 82-м и, вероятно, пропал, а этот – посланный матери в Москву – сохранился. И вернулся ко мне после ее смерти).
Марбург. Окрестности: сельце Госсфельден, роковой и благословенный Штерц(шерц)хаузен. В 60-х университет спустился с холма в новые здания: бетон и стекло. Ближе к вокзалу. Красные осенние клены, желтое пламя берез из окон библиотеки. В Германии, ощущая ее новой страной эмиграции, я заскучал по Франции, затосковал. И зачитался… Аполлинером, толстотомным; Андре Жидом, поражаясь прозрачности стиля последнего, восхищаясь, и вдруг отворачиваясь от неожиданной вони последних страниц «Фальшивомонетчиков».
Снова я – погруженный в студенчество, хотя не студент, – благодаря Кирстен, конечно, и немецкому языку (в третий раз я брался за него – основательно, и полюбил! и опять не доучил…) Окружили приятели: юноши, интересующиеся Кирстен, и девушки, внимательные ко мне. Пока нашей спайке ничто не грозило. Сильвия, подруга сумрачного – имя обязывает – Манфреда, расцветала улыбкой навстречу моей, но, не поймав моего взгляда и недоумевая, поворачивалась осторожно – и видела лицо Кирстен, мне сияющее любовью. Сильвия обиженно отворачивалась. Врывался Гидо –студент-медик, веселое молодое животное, ему бы прыгать и бросаться снежками – в Кирстен, конечно. Он требовал от меня партию в шахматы, словно на дуэль вызывал. И проигрывал, к удовольствию моей подруги. Мы торопились в дом Дюрера, каким, кажется, он когда-то и был. Там жил студент, сдававший нам за три марки фотоувеличитель и закуток, где мы печатали снимки Кирстен к ее семинару с левым профессором, Бог весть по какому предмету. Снимать поручено мне: половину лица ее, отраженную в зеркале, но так, чтобы на снимке лицо получалось целым. Зачем – я не вспомню ныне. Вечером же – конечно, сидим в кафе Барфюс, его содержала из поколение в поколение студенческая ассоциация. Там вели политические и просто разговоры, играли в шахматы, напивались пивом. И как же там славно зимой, когда на улице холод собачий, а тут гул, гам, дым сигарет, играет музыкальный автомат, и криками одобрения встречают новые песни, посвященные смелой борьбе с жестокой полицией:
– Sie rauchen milden Sorten, / Denn ihr Leben ist hart genug!
„Они курят легкие сигареты, потому что их жизнь и так тяжела!“
Это время «красных бригад», «банды Баадера», розыскных листов террористов, висящих на вокзале, на почте, в банках… Время танковых маневров: мы стояли с краю дороги, задрав головы, а танкисты в шлемах горделиво поднимали руки, сложив пальцы буквой V. Потом обнаружился ярко-оранжевый автомобиль, сброшенный зеленым чудовищем с узкой дороги в ослепительно белый снег. Или водитель съехал сам, испугавшись. – Сволочи! – сверкала зелеными глазами Кирстен. – Гады! – вторила ей Андреа, подружка, радикально настроенная, меня возмущенно обрывавшая, когда я слишком уносился в антисоветизм. Она терпела меня ради подруги и все надеялась, что какой-нибудь излишний поклонник Кирстен упадет в подставленную вовремя постель. Покуривали. Забавлялись словесными играми:
Gib dem Opi Opium.
Opium dreht Opi um.
„Дай дедусе опиума…“ – нет, мне не справиться, тут нужен талант Витковского.
Лекции по философии были серьезные, основательные, с обширными цитатами по-французски (я попал на изложение Сартра), по истории искусств – замечательно оборудованные для показа диапозитивов. Множество девушек сидели с корзинками, в которых они с лекции на лекцию носили вязанье. Юноши любили крепкие выражения, а в обстановке непринужденно-товарищеской испускали подчас и газы в качестве шутки. Мне это было удивительно. Университет представлял все слои и привычки германского общества.
Мы поехали в гости в Геттинген к знакомым Андреа, с заездом к ее матери, где попали на заседание чайного клуба: пять или шесть дам пили чай, разговаривали и не обратили на нас особенного внимания. Мы ехали дальше вдоль колючей проволоки границы с Восточной Германией: нигде ни души, только вышки. И обрубленные границей дороги. Как повеяло оттуда убийством и рабством! На меня, разумеется, но и юные немки сделались молчаливы. В Геттингене холод, студенты, шарообразные из-за трех-четырех свитеров. Отделенная – ради тепла – брезентовым занавесом часть зала. И спектакль – «Елизавета Бам». Актер сидел на верху огромной стремянки и, приставив ладонь козырьком, оглядывал зал, призывая:
– Элизавета Бам!
Молчание. Снова зовет. Вот и Хармс эмигрировал и расползался по Европе своего рода виноградной лозой.
Ночлег был романтическим – в коммуне, в спальных мешках, на невысоком деревянном помосте, чтоб избежать тонкой струйки сквозняка по полу. Утром помост подняли и прислонили к стене.

Марбургский факультет устроил «римские ночи», собственно, вечер-маскарад. Каждый изобретал себе роль и костюм. Кирстен захотела быть нимфой Эхо. Естественно, мне подходил бы Нарцисс. В качестве атрибута – овальное блюдо с зеркалом, изображавшим бы источник. Я отказался, и Кирстен надулась. Я придумал себе «единственного спасшегося из Помпеи». Тогу из простыни горячий пепел прожег местами, края дыр еще как бы тлели красным и черным, серые пятна пепла лежали на плечах… я репетировал жесты бегущего…
Прекрасная нимфа заставляла с ней разговаривать:
– Sag mir guten Abend !
– Guten Abend!
– …abent…bent…
– Wer bist Du, das Mädchen?
– …ädchen…ädchen…
Костюм состоял из венка и водорослей, нарезанных из обрезков темной и зеленой ткани. На спину мне прикрепили, во избежание недоразумений, открытку с изверженьем Везувия.
И каким жалким я почувствовал себя, когда мы оказались в холле и увидели Эдгара. Собственно, не его самого, а реакцию Кирстен: она, позабыв обо всем и тем более о приличиях, раскрыв рот на него смотрела. И не только она, к счастью. Эдгар вообще был факультетским красавцем номер один, а тут он еще и нарядился Паном или Бахусом, неважно. Из его курчавых волос высовывались золоченые рожки. Под мышкой он держал свирель. Рубашка открывалась на волосатой груди, и был он одет в раскрашенные шорты, так что открыты были волосатые икры и бедра. На ногах у него красовались изящные сабо, которыми он ловко постукивал, словно копытами, перемещаясь и делая вид, что не замечает всеобщего восхищенного внимания, преимущественного женского. Однако ноздри его раздувались.
– Абенд, либе матрона! – сказал он, и моя бедная подруга проговорила «абенд», и только потом вспомнила, что она Эхо: «бент…рона…рона…» – Весь эффект неожиданности был испорчен, увы, она покраснела и засмущалась. Я немедленно встрял в разговор длинной латинской фразой, выученной к этому случаю, которую Эдгар снисходительно выслушал и заключил по-профессорски: «На гут! Зер, зер гут,» – словно он ставил мне оценку на экзамене!
И он отправился дальше победителем, цезарем, кумиром. К счастью, появился Гидо, одетый солдатом, Андреа, изобразившую одну из Муз (истории, как оказалось…), и мы опомнились от горького чувства посрамления, зависти и обожания.

2

В 86-м Марбург я обошел стороною нарочно, опасаясь нашествия ностальгии: судьба Кирстен мне уже была неизвестна, и сестра ее признаков жизни не подавала. Я шел в Иерусалим, весьма отклоняясь от маршрута здравого смысла: сначала на север, по местам средневекового христианства, черпая энтузиазм и имена из толстого «Века соборов и крестовых походов» Даниэля-Ропса, писателя ныне почти забытого (он, кстати, написал предисловие к брюссельской Библии, подготовленной о. Александром Менем).
Марбург мне был эмоционально не по силам, хотя тематически, разумеется, его нельзя обойти. Утирая слезы, я уклонился к востоку и двигался к городу Фульда, центру бенедиктинского монашества, крепости католицизма. Описанное во всех книгах аббатство было, однако, необитаемо и закрыто. Стоял желтолистный октябрь, черные стволы лип казались обугленными, а я еще плакал о Марбурге, о великой любви, не выдержавшей испытаний, но утрата которой успокаивала совесть. Фульда 1986-го оказалась населенной… геями. На улице приставали: и раз, и два, и окошко средневекового домика над моей головой распахнулось: – Поднимайся к нам ночевать!
Молодой мужчина взял меня под руку: – Пойдем ко мне в гости.
В то время миссионерский пыл мной быстро овладевал. Ну, что ж, вот Содом и Гоморра, вперед: – Нет, сначала мы пойдем вон в тут церковь!
– Warum?
– Wir werden zusammen beten.
– Ich habe schon gebetet!
Ну и ну: он «уже помолился»! – сказал он с едва слышимой насмешкой. Однако увязался за мною, сидел и ждал, пока не вышла монахиня-визитандинка. Я объяснял ей, в чем дело, но она, к моему удивлению, вовсе не занялась его просвещением, а поступила иначе: юноше выговорила сердито и прогнала, а когда он ушел, сказала мне категорически: – Вам нельзя ночевать в этом городе.
Есть просторечное: разинуть рот. Это и случилось со мной, удивленным до крайности: как это, что это, до чего ж дошло дело? Но выяснить не удалось: сестра исчезла за дверью. Смеркалось. Синие сумерки заполнили улицы, оживали витрины кафе и мест, очевидно, злачных. Я прошел городок насквозь. Еще километр или два я шел по дороге, стиснутой с обеих сторон вспаханными полями. И затем в полной темноте сошел в сторону, на пашню и шел, пока огоньки и силуэты домов не умалились заметно. И тишина наступила. Я расстелил мою пленку (3х4 метра: на одной половине лежишь, а второй закрываешься от дождя и ветра), залез в спальный мешок и по-царски заснул. Невидимый никому, ненаходимый, свободный.
Спустя два дня за труды пришла мне награда. Утром я проснулся на склоне, покрытом травой и листьями, над долиной города Бамберг. Наполненной молоком густого тумана. Он начал рассеиваться, редеть, и вдруг выступили из него шпили и остроконечные крыши, они поднялись иглами, башенками, и тогда – зазвонили колокола к утренней мессе. Я сидел зачарованный. Свет делался ярче за моей спиной, желтизна и багрянец листвы рощи казались рамой чудесной картины. Вот Европа моя, живая, уцелевший от бомб уголок. Марбург – город на холме, место мысли и любви и тоски о печальной человеческой жизни, а Бамберг – спрятался в котловину, город жизни и крепкого сна, – истории, разумеется. Боже мой, ах, какой тут собор! (то-то же он побратим Шартра – они достойны друг друга…) Вероятно, вид был у меня счастливый: после мессы на улице пожилая чета меня обогнала, переглянулась и вернулась ко мне: – Господин путешествует? Он где-нибудь остановился? Есть ли у господина время зайти в булочную, где устроены столики и где они сами любят завтракать? Они рады были бы пригласить господина...
Эти камни… влажные камни мостовой. Никак не расстаться: я кружил по городу, и все было мало, все беспокоился, что увидел не всё. Захотелось написать несколько писем: послать близким привет из счастливого места. Уже день начинал угасать, а я медлил: не наступит ли великое вдруг… и что тогда будет? Раскроется небо, откроется грудь, разорвется, наконец, сердце, – и бедная душа возьмется туда… туда, где Любовь.

3

«Охранная грамота» дала этот разгон, который люблю, – как и само это произведение – первая половина, написанная на свободе, свободным художником, о свободе любви, – это настоящая дверь, она открывается, туда можно войти и остаться. И даже пристроить свою комнатку воспоминаний, личную, так сказать, – не с сестрами В., а с сестрами Б.
В 91-м их, впрочем, в Марбурге уже не было. На этот раз я чувствовал себя сильным, приготовленным к посещению прошлого. Благополучно, почти без потерь, прошел я Франкфурт-на-Майне, заночевав у моей крестной в Кенигштайне. Там, впрочем, произошло событие, и такое, что весь день у меня тряслись руки. Началось с пустяка: я решил помыть мой ярко-красный рюкзак, уже запачкавшийся до неприличия. Оставил его в ванной: пусть, мол, вода стечет… Вернулась дочь крестной и в ванную зашла. Увидела красный рюкзак. И закричала так, что я побежал спасать от убийцы, да и крестная вылетела из своего кабинета. Девушка держала мой рюкзак на вытянутой руке. Нас всех трясло. «Что это?! Кто это?! Откуда?! Зачем?!» – кричала она что-то похожее на эти слова. Она бросила вещь на пол и выбежала вон.
До Бад Хомбурга путь меня успокоил, теснились воспоминания о значении красного цвета… Марбург становился все ближе. И я не буду тут повторять подробно описанное в «Зоне ответа», напечатанное в Нижнем Новгороде трудами «Дятловых гор».
Снова принимал меня этот город странный, небольшой, но великий, и сейчас, спустя пятнадцать лет, опять другой. Ноябрь стоял на дворе конца второго тысячелетия. Марбургом мое путешествие завершалось: я как бы надеялся, что на этот раз все объяснится – и возвращаться – нет, не придется. Пришел – и всё. Сыпал, однако, снег, я чувствовал, как сжимается тело, и к вечеру я уставал от этой постоянной работы сопротивления холоду. В тот год открылись границы советской лагерной зоны, и я вообразил, что начинается мое паломничество на северо-восток: сначала в Ченстохов, потом в Киев – матерь городов русских – ну, а потом и в столицу зверя… Его половины, по крайней мере (числовые значения славянских букв Москва дают 333… есть еще в Москве и места, называемые Москва: гостиница, бассейн… умножьте-ка на два…) Ноябрьским утром дело подвинулось рывком: грузовик шел в Берлин, и круглолицый шофер рад был попутчику. Я водрузился в кабину, и мы полетели в мягко сыпавшем снеге. Так, до Берлина, а там… я разворачивал карту. Вдруг шофер заругался жестоко. Что такое? Да вот, проехали уже 150 километров, и он вспомнил, что забыл в Марбурге… прицеп своего грузовика! Разворот. Через два часа я снова увидел святую Елизавету, обдуваемую метелью. Замок – исчез в снежной пелене. Стало тревожно: Провидение явно хотело дать мне понять, что планы мои ошибочны. Что же делать? Пока я шел в ночлежку… и читавшие мое «Обращение», может быть, вспомнят, что она находилась как раз на Гиссенской дороге, нужно только еще немного пройти и миновать дом, где когда-то Борис Леонидович об эту пору пили, возможно, чай… (впрочем, в ноябре его уже не было в Марбурге). Турчанка, заведовавшая ночлежкой, мне объяснила, что две ночи из трех я уже истратил, и сегодня – моя последняя. «Идите в другой город , – советовала она. – Так все делают. Кочуют всю зиму».
Наутро я поднялся в замок и попросился в музей, там устроенный. Меня пустили, и до сумерек я ходил по залам замка, натопленным, чистым, наполненным аккуратными витринами. Там много о «марбургском диспуте» (протестанты пытались выработать общую платформу… куда там!) Вид из окон соперничал с экспозицией: нижний город, островки рощ, села были видны, запорошенные белым, и солнце висело матовым шаром. Как уютен мир сей. Как ласков.
Закрыв глаза, я могу опять насладиться, – словно те дни записаны навсегда, – предположим, что так, и что тогда это значит? Эта неуничтожимость события, неповторимость его, вечное цветение в памяти? И странная власть в нем оставаться – в замке св. Елизаветы, глядя на белую долину с черной лентой незамерзающей реки Ланы. Стоят столбы дыма печей и котельных. Меня ждал наутро путь, из Марбурга уводивший. Но не сегодня, нет. Не сейчас.

*

Прицепиться к чужому тексту. Как при резком толчке – но не вагона, а судьбы – ухватиться за чьи-то строки, и на ногах удержаться. Из этой остановки, как из почки, начинают расти свои собственные. И вот уже можно вздохнуть и жить дальше. О, великое лекарство книги! О, дверь, открываемая из моей тесноты.

В декабре эшелон новобранцев шел на восток…

2010-08-27T01:53:00.000-07:00

(проба пера)

….Воздух морозный, перемешанный с дизельной гарью. Поезд стоит вдали от вокзала, загороженный составами цистерн и ржавых товарных вагонов. Там Казань, столица татарская (и там С.Г., приехавшая навестить дочь и родителей), а здесь – полторы тысячи новобранцев московских: нас везут к чертям на кулички, на Дальний Восток, на границу с китайской советской поднебесной. Говорили, что там недовольны отступленьем от догмы захвата всего мира. Декабрь стоял на дворе 64 года. Только что товарищи прогнали своего генсека, – толстяка в лучезарном костюме, любителя пострелять в население, питомца того самого генералиссимуса с усами и трубкой.
Эшелон встал вечером. Суп понесли по вагонам: его варили в головном, где располагались военные под командой полковника. Уже неделю ехали – неторопливо, постукивая на стыках колесами. Нами командовал лейтенант, будущий ветеран двадцать первого века, – с утра он сидел с проводницей у нее в купе, в расстегнутом кителе, с бутылкой водки на столике, с огурцами. Время от времени они запирались для совершения военных действий, и тогда слышались крики побеждаемой проводницы: должно быть, это входило в половые обязанности советской железнодорожницы.
Отужинали. Сосед Гвоздев толкнул меня, правда, нечаянно, и я суп мой пролил на брюки, за неделю езды превратившиеся в штаны. Гороховый – суп, и поэтому белесое – пятно. Первым оно рассмешило Вяльсова, крупного парня с Пресни, и он хохотал, пальцем показывая. Не со зла, нет, а потому что смешно. Он делался постепенно, как бы сказать – главным над всеми девятью в нашем купе, хотя официально лейтенант назначил Гвоздева командиром купе. Впрочем, развернуться им не было места, – мы сидели или лежали, смотрели в окна и ехали. Играли в карты. Я отличался от них привычкой читать и что-то в блокнотике записывать. Им было то внове, они поглядывали озадаченно, но не знали, как отнестись.
После Казани и Волги зима казалась все более белой, засыпавшей снегом и сам горизонт. В далекое рабство везли нас по законам Московии, – их люди не обсуждали, они выросли сами плодами жадной власти, – как растет чертополох на заваленном мусором пустыре. От холода белизна делалась серой, а сумерки настигали неумолимо поезд, его облепляли тьмой, и он останавливался опять для кормежки, перейдя на рельсы запасного пути. Наш вагон был последним, и купе – в самом конце вагона, еда достигала нас в последнюю очередь, среди странного концерта музыки современной, – под стук ложек о миски, в шумном дыхании жадно едящих, в чавканье, чмоканье, всхлипах. Взгляды бежали навстречу огромной кастрюле, ее перемещали два солдата, доску продев в ручки. Не достигнув соседнего купе, половник уже о дно скрежетал, добирая последнюю порцию, остатки вылили в миску, перевернув огромный сосуд. Кончился суп. Не рассчитали. Десять дней мы были в пути, и хватало, а сегодня вечером – нет, не хватило двадцати человекам. «Ну что ж, – сказал лейтенант, покачиваясь. – Военная служба… серьезная вещь! Надо привыкнуть…» – В глазах доброго молодца стояла заветная муть пребывания в мире ином, волнистом, неверном.
Однако вспыхивал бунт.
– Мы пойдем в штаб! – кричал Вальсев. – Все как один! Мы потребуем!
– Скажем ! – поддакивал Теркин из соседнего купе, шутник и плясун, сумевший сбежать из колхоза на московскую стройку, – и там замели его в армию. Одет он был в рваную телогрейку: опытный, знал, что в пальто призываться нельзя – пропадет.
– Нам обеспечат питание! – философствовал Гвоздев.
– Пошли!
Но не все захотели. Из двадцати воинствовали пятеро, остальные потупили взгляд или смотрели безучастно. Я-то хотел бороться за правду, за справедливость, а главное –протестовать: меня, свободного человека, схватили и повезли!
Пьяный лейтенант качался в тамбуре, не понимая, что происходит в его отряде, проводница звала в миленькое купе-гнездышко. Вшестером мы решительно шли вдоль вагонов, снег хрустел под ногами. Нас опережало известие :
– Идут к штабному. Из хвостового. Не хватило раздачи.
Обернувшись, я увидел, что двое замедлили шаг и отставали все более. Крупный Вяльсев, заводила и лидер, и с ним еще кто-то. У головного вагона патруль отсек двух других: – Вас слишком много. Полковник не примет.
И, наконец, у ступенек еще офицер и автоматчики в длиннополых дубленках:
– Стойте ! В чем дело ?
Гвоздев забормотал тоном почти извинения : вот, не хватило…
– Завтра получите ! – отрезал майор.
С ним нужно официально, веско, газетными фразами :
– К молодым защитникам Родины такое отношение нетерпимо, – сказал я.– Мы пришли говорить с начальником эшелона.
Он осекся, а я уже поднимался по ступенькам в вагон, навстречу озабоченным лицам военных, Гвоздев за мною, но ему путь преградили руками в грудь :
– Достаточно одного.
Вот парадокс : мне меньше всех надо, а я и остался.
В салоне сидел грузный полковник. В расстегнутом кителе. Распаренный. Он посмотрел, не вставая :
– Ну, что тебе ?
– Советский солдат – высокое звание, – сказал я. – Воспитание защитника советской родины начинается с первых дней призыва.
Полковник замер. Что-то знакомое он услышал, но не по радио, не на партсобрании, а от какого-то неизвестно кого, вдруг вылезшего из этой тысячной толпы безымянных, только и годных на то, чтобы маршировать по команде, прыгать в холодную воду, стрелять в кого старший прикажет и умирать.
– И что же он встречает на пути в воинскую часть ? Он лишен пищи ! Почему ? Что он, наказан ? Нет, просто разгильдяйство. Это непорядок, товарищ полковник. А что если завтра центральные газеты, такие как « Комсомольская правда » и « Красная звезда », получат корреспонденции о том, что произошло в энском эшелоне ? Что будущие защитники советской родины, солдаты социалистического отечества, строящего коммунизм, не были накормлены, – представляете, что будет с начальником эшелона и другими сопровождающими офицерами ?
Полковник ел меня глазами. Офицеры, болтавшие, пошучивая, в другом конце салона, молчали и вслушивались.
– Ну и молодежь пошла ! – криво улыбнувшись, полковник хотел перейти на другой тон старшего-младшего, дружеский примиряющий.
– Именно та, которая строит коммунизм ! – холодно отрезал я.
К полковнику подбежал офицер : – Палваныч, выдадим им сухим пайком, а?
– Сухим пайком ! – согласился начальник.
А офицер уже распоряжался : – Галеты, сайра и компот !
Полковник протягивал руку : – Спасибо, призывник, за политическую зрелость !
Гвоздев не ушел, молодец, его отогнали, правда, к концу вагона. За мной топали два солдата с фанерными ящиками еды. Это вам не баланда, еда офицерская. На обделенных нас, сделавшихся богачами, приходили смотреть. Сумели ребята, а ? Попутчики стали заботливыми, да просто друзьями. Первая миска теперь мне подавалась. Гвоздев стал как бы ординарцем, а Вяльсев стушевался и уже не шутил, хохоча.
Лейтенант всё проспал. Наутро он проходил по поезду, глядя мутно, и собирал у новобранцев часы. И к нам он пришел : « Ребята, надо часы сдавать на хранение ! Вы их получите обратно в казарме. » И руку протягивал, но никто не спешил : смотрели, что сделаю я. Ко мне протягивал руку советский офицер, строитель коммунизма. Там, в штабном, воровали наш суп, и вот мы отбились. А этот, бедняга…
– Лейтенант, так разговаривают грабители в темном переулке, – сказал я весело. – Вам так нельзя !
Он еще постоял с протянутой рукой, но никто не двинулся с места. Вздохнув, пошел вспять по вагону. Десяток наручных часов у него уж лежали в кармане. Он-то знал, что везет нас до станции выгрузки и больше нас никогда не увидит. А новобранцы – своих часов. Четырнадцатого декабря (в честь декабристов ?) глухой ночью (русские любят) эшелон заскрипел тормозами у полустанка. Мороз пронизывал небывалый (наутро узнали, что 45 градусов! «Крепче столичной», – шутил Теркин.). Новобранцы заполняли стремительно грузовики, затянутые брезентом, сбивались в ком. Откуда-то пришло и пронеслось от уст к ушам : « Станция Ледяная ». Одинокая лампочка над бараком со слепыми окнами. Грузовики, зарычав, поползли в темноту. Мы не знали еще, что там граница Китая, и вдоль нее русские муравьи строят колодцы, достойные египетских пирамид, – пусковые колодцы чудовищных ракет. Отсель грозить они будут миру, как грозили они уже отовсюду.

То еще предстояло узнать. А позади копились загадки существования. Замели меня в армию первого декабря, подметая Москву, а еще в сентябре я ехал беззаботный по степи Казахстана на грузовичке-трехтонке, который сам и отремонтировал, с помощью, правда, товарищей, студентов-философов: кто бы подумал, сумели сменить дифференциал в заднем мосту ! Голыми, как пишут восхищенно в газетах, руками.

Gaston et Tamiko par Nicolas Bokov Гастон и Тамико

2009-04-01T23:32:00.000-07:00

Чтобы увеличить страничку, нажмите на нее курсором

ПАРИЖ: СВЕТОТЕНИ

2008-10-24T08:45:00.000-07:00

Рычало автомобильное море, порываясь двинуться с места. Взволнованно пела сирена, – это скорая помощь пробиралась упорно вперед. Я увидел водителя в профиль: его сжатые губы, лицо его вытянулось в предельном внимании взгляда. Соседние автомобили поджимались вправо и влево, уступая ему сантиметры, фургончик с красным крестом продвигался рывками. В окне виднелись белый халат и руки: одной врач держался за поручень, а в другой держал капельницу над кем-то лежащим. В сирене была усталость, если не обреченность: слишком медленна помощь. Там кто-то внутри умирал, последние секунды пребывания на земле убегали. Теснота не имела сил расступиться и очистить дорогу к больнице спасения. Два полицейских мотоциклиста сопровождения помочь не могли, хоть сирены их выли и мигали синие лампы. На левой стороне магистрали светофор вспыхнул красным, и поток, рыча моторами, остановился. И тогда вдруг случилось: мотоциклисты вырвались на свободное место. Один осадил свою машину и развернул поперек, а второй помчался навстречу железной лавине, пронзив воздух сиреной, запрещая движенье властным жестом белой перчатки с раструбом,. Скорая помощь полетела вслед за ним навстречу укрощенной рычащей стае. Обогнув нашу пробку, она вклинилась обратно вправо и помчалась дальше, а за нею, взревев, устремились мотоциклисты.

На нитке секунд висела там жизнь. У меня билось сердце, как бывает при виде человеческой солидарности, ее вспышки и мощи. А тут еще власть ей служила, – я с московского детства привык, что она кровь проливает и пьет. Но есть другие места на земле, где левиафан приручен. Слезы волнения стояли под веками.

Потом уже, проехав бензиновые пары толчеи, я почувствовал знакомую горечь: интересно, чья это жизнь столь дорога?.. Бывало такое и в Москве. «Не обязательно, чтоб персона была какой-нибудь важной, – спокойно заметила Кло. – Достаточно явной надежды, что человек выживает».

Ночью мне снилось северное сияние. С утра я читал, отвлекаясь на шорохи книги, на звуки соседки, пианистки японки, разучивавшей этюд. Он начал не получаться; наконец, я не выдержал и бросил. И ушел на остров Сен-Луи, откуда мост ведет на другой остров, Сите: с него открываются виды, на каменных скамьях у воды сидят завсегдатаи. Как бывало той зимою, у самой воды стояла девушка в черной вязаной шапочке. Оберегая ее созерцание, я остановился на почтительном расстоянии, любуясь, впрочем, ее силуэтом.
Неожиданно обернувшись, она сказала, словно продолжая разговор со старым знакомым:
– В эту реку нельзя войти дважды, не правда ли?

Она заговорила впервые. И я встрепенулся, шагнул в ее сторону, радуясь открывшейся двери банальности:
– Вы хотите сказать – именно в эту? В Сену?
– В мою Сену, – уточнила она, – Есть реки, в можно входить без счета: в реку счастья… в реку забвения…

У меня ёкнуло сердце от ее оптимизма, а она уже повернулась ко мне спиной. Только золотистый локон на ее виске шевелился в дуновении ветра, оставаясь связующим нечто между нашим движеньем друг к другу.
Поблизости сидевшая пара чуть слышно беседовала, продолжая жизнь еще не остывших влюбленных. Их судьбу я подслушал однажды: юноша Жак работает вечерним развозчиком горячей пищи. Рискуя жизнью, он мчится на мопеде, петляя среди мощных автомобилей, чтобы доставить еще горячее блюдо на стол загулявшей компании. Он имеет зарплату и чаевые и может пригласить Жанну в маленький ресторан в Латинском квартале. А потом подняться в ее комнатку. Она продавщица в супермаркете буйной улицы Сен-Дени. Иногда – как сегодня – их выходные дни совпадают. Они утром никуда не торопятся и выходят лениво сидеть на теплом парапете.

И непременный читатель книг, Франсуа, теперь успокоился. Он сидит под тополем на каменной скамье и читает. Мартина однажды ему сообщила, что ее планы на жизнь изменились, что после девяти месяцев секретарства у босса в английском костюме, в застекленной деловой башне у Лионского вокзала, у нее теперь перспективы. Он хотел возмутиться, громко сказать, что так нельзя, что она говорила, и что она скажет родителям, ведь он им представлен? Но филологическое образование сковало ему уста, он вдруг вспомнил: «Юпитер смеется над обманутым любовником».
– Ха, ха.

Позади Франсуа негромко беседует его прошлое голосами Жака и Жанны:
– Так хорошо?
– Йес, – говорит она. Теперь в моде английское. – Кстати, сегодня концерт Тони Блейка.
– Ах, как некстати: патрон попросил поработать после восьми.
– Ну и зануда. Ну, ничего: в другой раз.

У воды стоит будущее Мартины, и это текущее настоящее имеет имя, Софи. Она тоже – ей показалось лет двадцать тому назад, что возможностей масса, что там и тут ей улыбаются и зовут наперебой в свое общество, и все выше и выше. Подумала: скучно быть в одном месте. И осталась одна.
Говорят, половина парижан – одиночки.

Блики света на мелких волнах, вода неспокойна, чайка, висящая в воздухе. Она не успела влететь в кадр, – уже щелкнул задвижкой фотограф Зердун, – я его знаю, он ходит по городу в поисках темы. Чайка не успела влететь и повиснуть в нем навсегда, обозначив присутствие воздуха, городского, конечно, сдавленного домами и автомобилями, но все-таки нам подышать. Их гул доносится с перегруженной набережной.

Ступени к воде, мостовая, камни, цемент, схвативший их крепко, так, что они дождутся шагов маленьких ног наших внуков, потом их ног возмужавших, быстрых и ловких, бесшумных в спортивной обуви.

Качество одиночества сегодня отличное. Свежесть мартовского утра и предвкушенье пути через город. Меня ожидает открытие, знак или весть. Так задремавшего пассажира будит радостный голос диспетчера: отправляется поезд после долгих дней забастовки.

Наш маленький дворик вымощен булыжником средневековья. Его стены поднялись колодцем и вырезают вверху квадрат синего неба, чистейшего.
Тонкой шине велосипеда на булыжнике не по себе. Сумеет ли изящное алюминиевое колесо.

Никаких обязательств. Даже жестокая квартплата внесена накануне, с внутренним стоном ограбленного, не дожидаясь последнего дня: впереди тридцать дней передышки, свободной мечты. Одинокий велосипедист отправляется по пустынной улице в час, когда все разошлись на работы, а те, кто остались, имеют право медленно подниматься навстречу одинокому дню.
Накануне фотограф Зердун говорил о своем давнишнем намерении. Пятьдесят снимков одиночества расположить в особом порядке. Господин, сказал я, эта тема не располагает к общению. Думаете ли вы, что в нее можно войти без последствий? Призвать дух одиночества – и остаться легким, влекомым к другим, влекущим к себе?

Не без опаски я раскладывал странный пасьянс, чувствуя, как наплывает гипноз монотонности, повторяемости света и тени. Фотограф, притворившись пчелой, обещал нектар сходства и символа, мед получился вкусный, но горьковатый, с полынью, обманув ожидание глаза.
Фотограф прощался ли с собственным прошлым: адьё, одиночество, здравствуй, семейная жизнь, младенец, чье тело медленно ткется во тьме неизвестности чрева супруги, Карины.
Заодно избавиться от накопленного, выгрузить дичь из охотничьей сумки, продолжить путь налегке.

Его пакет одиночеств – лишь часть. Теневая часть круга Луны. Вечер и ночь. Начало: в священном Писании сутки начинаются вечером и длятся ночь. На рассвете лицо спящей приобретает выражение мира и счастья. Оно осталось вне поля зренья фотографа, утомленного ночными трудами, заснувшего.
Париж вовсе не потому, что Парис со своим яблоком и Венерой, а потому, что древнее жившее на берегах Сены племя звали паризии. Да и сегодня так их зовут, но тщетно: они исчезли навеки.

Отчетливо слышались вопли учащихся, отделенных от улицы высокой стеной. Резкий звонок их перекрыл и отрезал, и вскоре лишь гул доносился из наполненной лицеистами школы.
Детские голоса зазвучали вблизи, слова, перемешанные со смехом и визгом. Спиною ко мне стояла посередине улицы женщина, широко разведя руки, словно стараясь соединить два тротуара, – с одного на другой переходила нескончаемая цепочка совсем маленьких людей, шедших парами, – неужели такие маленькие люди бывают?

Их я не успевал разглядеть. В их лицах похожесть веселой весенней травы, густой, шелковистой. Весна человечества. Фонтан, бьющий неутомимо. Дайте мне статистику в руки, я хочу видеть эти космические цифры рождений, эти миллионы нулей, эти нули миллионов.
Они с любопытством оглядываются на мой велосипед. – Бонжур! – произнес один, улыбаясь, и другие поспешили вслед за бойким товарищем:
– Бонжур, мсье!

В ответ я приветствовал тоже. Пока очередь не дошла до молчаливых, – до мальчика в зеленой шапочке с помпоном, он смотрел себе под ноги грустно. Словно он еще захвачен утренней драмой разлуки, когда мать привела его к решетке школьного дворика и почти втолкнула вовнутрь, в кричащую толпу маленьких человечков, а он еще оглядывался сквозь слезы, боясь быть поглощенным, и был поглощен. Проглочен. И спустя час общее движенье и визг его не могли захватить, и он, пленник, грустил.
Пришлось остановиться и поместительному микроавтобусу бордового цвета. В нем видны были безучастные лица людей, сидевших в два ряда лицом к середине, где возвышался новенький гроб. Светло-коричневый, полированный, с бронзовыми ручками для удобства. На нем лежал тяжелый венок с лентою крепа.
Судя по выражению лиц, кончина виновника этой поездки не была неожиданной, того гляди, и желанной, – но хочется избежать безжалостности Бальзака в это чистое утро.
Некоторые говорят, что крайности сходятся. Тут они рядом, начало мешало концу продолжить свой путь. Легкость сравнения грозит увлечь в серость газетчины. К счастью, вереница детей кончилась, и я нажал на педали. Катафалк похоронный ехал за мною, не имея возможности обогнать на узкой улице квартала Маре. То-то же. На торговой улице Риволи наши пути разошлись.

Здесь метро и автобусы, кипенье намерений. Судьбы и лица уподобляются камешкам щебня, он сыпется с грузовика и ложится кучей в ожидании ремонта провала на мостовой. Фотограф Зердун увидит и выделит штрих, подобно объективу, приблизит – и даст посмотреть. Подсмотреть – без риска быть обвиненным в voyeurisme’е, это его профессия. Подглядыванием он кормит семью.

Заглянуть в жизнь другого, а иногда и совершить туда и прогулку, не дай Бог, и военный поход. Лучше ж всего – путешествие в жизнь безымянного ближнего. Сиживал я сам в кафе, и вспомнить об этом нечего, но мне интересно сиденье за столиком господина с газетой – на снимке Зердуна. Или вот еще чья-то прогулка по улице темной.
Правда, я люблю путешествовать в обществе моего таинственного внутреннего человека. И это с тех пор, как я обнаружил его пребыванье во мне и то, что он почему-то умней и, должно быть, ценнее меня остального. Он – перл, спрятанный в хрупком сосуде моего утомленного тела, моего пережитого мрачного, страшного, изнемогающего. Я сам хочу видеть мою драгоценность, чтобы ободриться.
Тормоз велосипеда завизжал и сломался. К счастью, я далеко не уехал, я могу приковать моего двухколесного друга к ограде маленького сада, полного цветущих ослепительно желтым кустов.
Мчатся по набережной автомобили и мотоциклы со страшным ревом моторов.

Пешеход замечает детали, пролетающие мимо велосипедиста, например, табличку на двери: Compagnons du devoir de la Tour de France. Стараясь перевести: «Компаньоны долга… Обхода Франции». Гм. Это орден мастеровых, умельцы угасших ремесел, они плотники соборных стропил, свинцовых кровель, каменотесов химер. Люди сплоченного общежития. Их так мало, что им должно жить вместе, чтобы ремесла не утратить.

Они обосновались вблизи церкви Сен-Жерве, имеющей самый красивый – говорят знатоки – фасад Парижа. В самом деле: в этой стройности линий видится… дама в кринолине… Широкое основание и тонкий стан. Словно тут воплотились восхищенье и легкость сердца строителя. По поводу его имени есть разногласия, но считается большинством голосов, что архитектора звали Саломон де Бросс. Пусть так и будет, не жалко. Все заслуги давно сочтены и оплачены, и друг Саломон – в раю после всех испытаний строительства.
В раю. Дверь приоткрылась, и наружу вылилось пение хора. Молилось Иерусалимское братство, монастырь ситадинов, горожан в переводе с латинского. Молодых к ним влечет, они налипают мякотью на монашеское ядро, почувствовав свежесть их надежды. Братья и сестры – люди в особых костюмах, белых, до пят. Липы поблескивают зелеными кончиками почек. Уже отошло Благовещенье, уже ангел слетел к Марии и сообщил несказанную новость.

Персонаж на фасаде с орлом у ног, очевидно, юноша Иоанн, а слева – старец с ангелом, несомненный Матфей. Двое стоят близко друг к другу и смотрят, посланцы священного текста, понятного небольшому числу французов (дьякон Соваж говорил, что двенадцати на сто).

Громкие голоса вмешиваются в мою мысль: рабочие спускаются со строительных лесов, они идут обедать. В полдень Франция ест вся как один, – въелось в обычай монастырское расписание. От полудня до двух просьба не беспокоить. Неприлично звонить. Приятного аппетита.

И крепыши-полицейские кушать идут группою плотной. Они развлекают себя разговором, смеются. Приводной ремень власти. Им отдается приказ, и они становятся силой, подчиняя иных горожан закону. Если удастся, конечно.
Много начальств в человеке. Имена им голод и жажда, страх перед голодом, страхи, желание тела другого… и даже желанье любви, мягкости, тонкости. Если вычесть все это, что же останется?
Мысль как уравнение движенья звезд и планет. Бытия вещества.
Формулы власти над мыслью, душою и духом.
Чьей власти? Я затрудняюсь.
Взгляды других мне мешают сосредоточиться, сообразить, куда меня ведут мои ноги.

После исследований и наблюдений, после эмпирии хочется упорядоченности. Ящичка каталога. Он внушает надежду своей каллиграфией, сухостью. Идемте скорее к истине по новому коридору, а именно: как и кто испытал одиночество. Что видели в нем разные классы и кланы, отличается ли одинокий француз от одинокого немца или – тьфу-тьфу, не сглазить бы – одинокого русского.

Подсмотреть одиночество другого, чтобы воспользоваться опытом победы над ним. В случае неудачи сделать вид, что просто проходил рядом.
Не открыл ли Америку вон тот, извините, клошар? Бомж? Иначе почему он спокойно лежит и созерцает прохожих? Если достиг покоя он, похерив претензии, то зачем мы настаиваем на них, где в любой миг нас могут сбить или сбросить, не дожидаясь пенсионного возраста? Соискателей старше сорока пяти лет «просят не беспокоиться», – и тогда и начинается беспокойство. Десять лет и даже пятнадцать их еще терпят, но уже смотрят прозрачно, ожидая, что сами поймут и… пойдут.
Дайте мне типологию, дайте мне рыча… г… струк… тук-тук реализма, чтобы перевернуть и понять.
Пока усилия дарили нам улучшения. Тысячеглазый Аргус культуры замечал наши труды и отмечал их изданием, дипломом и званием, зарплатой и собственностью. И не наше дело сейчас касаться – а хочется – наук, которые одиночество увеличивают. Фотографировать галактики и думать: «неужели мы так одиноки? Неужели наше – «наше»? – человечество такое маленькое, крохотное, затерявшееся вместе с бедной невидимой ниоткуда Землей?» (писал в письме москвич Ляндо). Одинокое тоскливое «мы».

Улица возле мэрии загорожена, полицейские темным роем облепили ограду. Громкие крики собравшихся вместе. Они протестуют и требуют. Остановилась детская карусель. Фонтаны, равнодушные, бьют. Крики человеческого множества уводят меня от намерений утра.
Ими движет общее чувство, но я туда не попал.
Окно дома надо мною открылось, из глубины медленно выдвинулась седая голова старика. Он смотрит вниз, на толпу у подножья дома, на площадь и дальше – на Сену, собор и дальше, дальше. Выпрямившись, он смотрит на горизонт, неподвижный, забывший о том, что хотел. Он, донкихот, эти смятения и порывы прожил и теперь удаляется постепенно на кляче старого тела в мир окончательности.

Они улюлюкают, и громче всех – женщина: волевое лицо, крупные черты, ликующий голос. Марианна – она, а не сладкое личико на одноименной почтовой марке или чистенький бюстик в плюшевом кабинете мэра.
Время к полудню. На фоне гвалта словно наклеена английская речь: «Well, где будем кушать? Ты не потерял кошелек?»
Выбраться из кучи мала поскорее.

Дочь моя Мария слушала бы городской шум с наслаждением. Я ей дарил подобную пленку: запись урчанья автомобилей, шаги, голоса, скрежет метро. К ней приходили звуки жизни – в ее специальное учреждение, в ее инвалидность. Изобилие шума, пир для голодного слуха!
Страданье голодного требует о любви разговора, если нет ее самой. Есть одиночество, когда питание приходит изнутри: подобно колодцу, наполняющемуся водою… подобно моему дворику, – его края вырезывают над головой квадрат синего неба.

Авторы возвращают зрителям их самих. Они зеркало. Мало приносящих нам сообщение… со-общение, почти не искаженное, с незначительными помехами. Это чистая пища.
Голод ест всё: идеи, уверенность в себе, веру, надежду, призыв. Наевшийся окружает себя поклонниками и питается отныне их восхищением.
А протестующие кричат и взрывают петарды. Эпоха смягчилась. Прежде бывала стрельба полицейских, стоны раненых. Ныне свистят оглушительно.
Бесстрашен народ, когда он весь вместе. Он вечен. Он сознает себя объединенным сознанием (оно нам не чуждо). Достаточно ему начать разделяться – по условиям жизни (и смерти), по тугости кошельков, и вот откуда-то боязливость, и даже трусливость. Забавно это превращение огромного льва во множество зайцев.
Пришлось пождать: господин с рюкзаком и усами снимает свою, вероятно, супругу. «Остановись, мгновенье, ты прекрас…» – великий Гете нечаянно изобрел фотографию, ее принцип, хотя лишь столетием позже он воплотился технически: «…но».

Остров Сите с древности нагружен учреждениями власти. Дворец теперь, правда, не королевский, а правосудия. За его спиной префектура, конечно. Министерство финансов переехало, заважничав, в новые огромные здания.
На колеса власти я смотрю созерцательно. Мир так сделан. На далекой, слава Богу, родине я когда-то попал в них и выбрался с переломами. Колеса крутились и крутятся. Вдруг народ нападает на них, крушит и громит, потому что они ему надоели. Мыслители нашли аргументы, что они крутились неправильно. Долой!

В Сите ласковая тишина солнечного полдня. Чистенькие дома начала прошлого века и конца позапрошлого. Здесь я люблю перечесть и попробовать перевести мысль философа Янкелевича. Она выбита на мемориальной доске: «Тот, кто был, не может отныне не быть: отныне этот таинственный и совершенно непостижимый факт прожитой жизни есть его пропуск в вечность».

Ясно, что так думает человек, смотрящий в лицо смерти и старающийся ее победить. Ему небо подарило понять, что смерть всего лишь маска. И заглянуть за нее. Формула всеобщности, наконец-то!
Наконец-то религия говорит, словно математика. И истина везде одна.
И неизменно всплывает память о другом Янкелевиче – юноше Марке, московском друге юности шестидесятых, написавшем рассказ о переселении душ. Он умер, не вынеся гибели сына.

С возрастом умиляет все более импрессионистическое письмо: с дамой под зонтиком на берегу лазурного моря, с белой кувшинкой и мостиком. Ни тени параграфа, ни абзацев. Конечно, эти последние облегчают иногда нашу жизнь, как ступеньки лестницы, чтобы взобраться, отдуваясь, к себе на седьмой этаж. Но они же скучны и тоскливы, сто восемь ступенек в мою мансарду, как скучны дорожные знаки, полезность которых не оправдывает их уродливость. С ними жизнь походит на устройство комода с полками для разных предметов одежды.
Устав от неожиданностей существованья и Бога, приятно удостовериться, что в комоде не произошло перемен! Да и в энциклопедии алфавит все тот же, несмотря на паденья режимов и войны. В ней редки тревожные фразы вроде «об этом явлении известно мало» или «оно мало изучено». Как же так! Столько лет изучали, и всё им мало!
Но хоть что-нибудь знаем? Названье проблемы, хотя бы? Гм.

Во внутреннем дворе Отель-Дьё – Божьей Гостиницы, как Средние века окрестили больницу, – свежий воздух, бесконечная колоннада, монотонная, как жизнь пациента. Скука належавшихся в неподвижности тел. Голоса, звон посуды, стол на колесах с кастрюлями. Густой запах супа претит обонянию.
Бьет фонтан посреди лабиринта французского садика, из карликовых кустиков самшита с твердыми блестящими вечнозелеными листиками. Он прострочен анютиными глазками, примулой и незабудками. Память вдруг поскользнулась и по голубой дорожке улетела легко в московскую юность. Выйдя из школы, я там оказался на широком проспекте, новой магистрали юго-запада. Кипела толпа. Грузные женщины в грязноватых белых халатах торговали с лотков сосисками, бутылками с пивом. Мощные динамики разносили торжественный марш, гулкое эхо раскатывалось над проспектом, словно искусственный гром. Население собрали по случаю возвращенья на землю первого космонавта. Он уже выехал с аэродрома рядом с самым главным правителем, – толстяк был в белом лучезарном костюме. «Само небо радуется небывалому достижению нашей науки и техники»,– кричал в репродукторе известный писатель.
Я шел через праздник народа, не умея его принять, недовольный своей нерастворимостью в происходящем. Такое случалось и раньше, и я огорчался: «Ну вот, я какой-то… я не могу соединиться в общей радости со всеми!» Но сегодня среди восклицаний, опьянения пивом и гулом, я подумал спокойно и твердо: «Эти десятки тысяч не знают, что всё это не имеет такого значения. Я знаю. Но позвольте, бывает ли так, чтобы один человек был прав, а все остальные тысячи – заблуждались?» На мгновение мне стало неуютно и даже страшно, как под наклонившейся опасно стеною. Ответ сам поднялся из глубины меня, всплывая, непреложный, спокойный: «Да, бывает. Как сейчас». Мне стало легко: решение звучало звонко и чисто, без трещин сомнения. В животе возник холодок: истина оставаться тайной не может, нужно быть честным – ее объявить перед всеми и всем! И что тогда будет?

Посередине двора Божьей Гостиницы, откуда виден уже фронтон часовни и широкая лестница, уводящая к входу с большой головой Иисуса над ним, – посередине стоит странная статуя разных цветов, ее красят и перекрашивают, ныне она вся черная с красным, памятник, кажется, Боливару, основателю какой-то республики. Впрочем, «какой-то» неприлично звучит. Нужно пойти, прочесть надписи, поискать в словаре. Слово «какой-то» немножко высокомерное.

Годы потребовались на то, чтобы привыкнуть додумывать и уже тем более вслух говорить. И начать попадать не впросак, а потом попадаться. Наконец, попасться настолько, что это уже называлось с поличным. Немедленно поредели знакомства. Все стало ясно в тот день, когда навстречу шел мой приятель, коллега, страстный социолог, мы вместе ходили обедать, мы даже обменивались новостями, которых не было в советских газетах. Он шел по тротуару навстречу, я чувствовал радость от предстоящего «здравствуй, ну, как дела» – потому что как раз дел уже не было, меня приглашали они и не скрывали недовольства моими ответами. Я уже мысленно пожимал приятелю руку, но в это мгновение он заметил меня и… начал переходить улицу наискосок, словно его что-то там привлекло неожиданно. Приветствие застряло у меня в горле. Мог ли я окликнуть его, ведь я мог ошибиться? Нет, я был не настолько бестактен. Так, так, предстояло попробовать одиночества жертвы, без этого знание жизни неполно.

Путь на Монмартр вдруг провалился, как лыжник, в советское прошлое, в страну, которая больше не существует. Я возвращался домой в прозрачном коконе воспоминаний, – его не видно снаружи, но я смотрю изнутри: поблекли краски шевелящейся жизни вокруг, словно выцвели. Зердун показал: темные ворота в конце тротуара, хрупкость вечерней человеческой фигуры, пожилой женщины, уже выполнившей, очевидно, всё, что они требовали, – освоение суммы привычек, рожденье детей, налоги и отданный на выборах голос, осипший на холодном ветру. В сердце стучится жалость и печаль расставания. Яркий свет фонаря отделяет тень одиночества, идущую следом. Впрочем, фотограф дал увидеть окно, светящееся. Поднятое на высоту, оторванное от земли, вознесенное над нею. Мечта, надежда, живи.
Помогите.

«Помоги себе сам, и Бог тебе поможет», – повторяла Жанна д’Арк.
Вечер и розовые облака, и на фоне их – в окне моей мансарды – стена еврейского мемориального центра. Далее высится колокольня и крыша церкви Сен-Жерве, – та самая, с женственным красивым фасадом.

Проснувшись и выплывая из неясных форм, ощущений, ища кончик мысли в клубке.

Сегодня это мелодия рояля, приглушенная, из-за стены, мечтательный этюд Шопена, рисующий туманное утро, голубую дымку вдали над рекой и проселочной дорогой, по которой почти никто никогда не проходит. Высокое окно и дверь на веранду открыта, и музыку слышно издалека.
Не нужно видеть лица или рук пианистки. Когда-то мелодия звучала как приглашение к встрече, как зов; теперь достаточно этой минуты сопровождения, веяния плодоносной влажной грусти.
Спасибо за музыку, она прогоняет желание упорядочить мир, – по крайней мере, в моей голове. А кто миновал соблазн исчерпанности: я перебрал все вещи этого мира, я дошел до пустоты и ничто! Я обуздал хаос, длившийся все шесть дней моего существования.
Прошел образ муравья, старающегося выбраться из песчаной ямки. Не приходилось ли вам великодушно протянуть ему травинку, сострадая отчаянному усилию. А в другом возрасте, юном, столкнуть того же (ли?) муравья в песчаный кратер, забавляясь паникой лапок и усиков. Отчего это на смену жестокости подростка пришло состраданье тридцатилетнего. После боли утраты, измены, позора душа расхотела повелевать. Она теперь замечает даже малых, принадлежащих к совсем другой расе существ.
Зацветающие деревья весны, волнение свежих побегов. Поэтому так пугают злые подростки и дети, словно являют собой вызов человеческой мысли, зияющее противоречие, – юность сама есть надежда, и разве надежда может быть злой. Как же так, бутоны оказались с червями. Горький плод тут созреет, со вкусом убийства.

Дерево возле Сены теперь инвалид после рождественской бури 1999. Толстенные сучья, обломанные страшным порывом, аккуратно опилены и закрашены черной краской. Взойдут тут побеги, хочется верить, и закроют следы неистовства атмосферы.
Тогда с пушечным грохотом ураган выломил панели ворот, оставив каркас. Черепица, сорванная с крыши, лопалась на булыжнике дворика.
Нищету мира, и не только этой страны и французов, а всего человечества, изобразил собой человек, ставший у парапета и смотревший на Сену. Он скручивал себе сигарету, скромный, спокойный, в очках и джинсах. И Сена являла собою образ печали: длинная старая баржа плыла по реке, полная строительным мусором, ее толкал маленький грязный буксир. Мусор медленно плыл. Величаво. Ненужность, использованность, старость. Впрочем, над ним реял национальный флаг.
В одиночестве есть суверенность.

Холод несносен: шевелилась мечта о теплом помещении, о сбившихся в кучку и согретых друг другом. И тут же навстречу озябший молодой человек с планшеткой и карандашиком: «Мсье, мы проводим опрос. Ответьте, пожалуйста, на такие вопросы…» Им нужно узнать остатки моих секретов, чтобы продать мне еще что-нибудь, заставить лизнуть вкуснейшую – несомненно – новинку, а потом трижды вычистить зубы новою пастой.
Некоторые сравнивают жизненный путь с паломничеством. Обновление встреч и препятствий, обстоятельств и мест. Иногда простая поездка приобретает видимые черты биографии, как мое путешествие на Монмартр, точнее, попытка его, затянувшаяся на три недели.

Бедняки сидят в кафе, они там покупают общение. Вместе с пивом им продают право быть вместе. В их встрече – не сказать ассамблее – есть что-то от измельчавшей церкви. Но как быть, если на улице идет дождь, да еще рычащий автобус обдаст водяной пылью? Хорошо оказаться внутри; в бистро войти может всякий, кому есть чем заплатить за чашечку кофе. Ему же полагается здравствуйте и улыбка. Придиры в журнале напишут о коммерциализации чувств, – они-то богачи, за их спиною семья, приятели, знакомства со школьной скамьи, коллеги по службе, соседи по даче. Конечно, и на придир найдет возраст иной, станут взрослыми дети и потеряет уверенность почерк, и внуки будут вежливо дожидаться, когда бывший – has been теперь модное слово – уйдет, наконец, в свою комнату, к своим стенам, увешанным фотографиями прошлого счастья, – когда он бывал нужен кому-то, даже иногда чересчур.

У стойки бара он копит минуты купленного общения и причастности к домашнему образу жизни: мытье чашек и блюдечек, шуршание полотенца и платья, разговор по телефону в углу. В городе серое небо и слякоть, а здесь горит люстра и шевелится разговор безопасный о вчерашнем футболе и завтрашнем регби, о судьбе кем-то взятых заложников где-то.
От избытка достигнутого благодушия захочется отделить полтинник нищему, стоящему посредине тротуара с картонкой на груди: без средств.
Нищенство тоже попытка – последняя – избавиться от одиночества. Не только потребность есть и пить – как правило, выпить, – а обращение к обществу: «Господа, я не могу найти своей роли в этом театре жизни, я потерялся в коридорах его лабиринта! Ариадна со мной развелась! Я утратил свою социальную клеточку, клетку, где я был на месте, а в клюве был сахар. Я был нужен».
Сгущение темы.

Странно, однако, что у цветочниц Сите грубые голоса. Фиалки в руках – а как гаркнет: «Жан-Пьер!» От работы на воздухе, вероятно, хотя они торгуют товаром, сопровождающим утонченные чувства: симпатию, скорбь и любовь. Почтительность к юбиляру, предвкушение продвиженья по службе. Обладательницы простуженных голосов не чуждаются, думается, алкоголя.
Моя жизнь в этом городе началась три десятка лет тому. Он устроен подобно всем остальным. Вода, текущая посередине, этот принцип жизни и деятельности. И миллионы «хочу», от возвышенных до безобразных. Как тут миновать воздействия психеи другого, добро бы еще, дружелюбной? Боже, призри на меня.

Человек хочет еще и владеть другим и подобным, словно вещью, спорит из-за нее. Юный, я думал, что рабовладение осталось в расплывчатом позади – в древней Греции, Риме, или вот еще – в подмосковном колхозе. В Месопотамии. А оно приняло новые формы.

В Лувре висит картина, возле которой Зердун запечатлел своего посетителя. Бьюсь об заклад, что он не придал никакого значения, какую картину рассматривал тот. Тем лучше: тем объективнее. Фотограф, этот странный Протей, везде снимает себя самого под разными видами людей и пейзажей.
Я пробрался удачно через телесные массы Рубенса, боясь оглянуться в чудовищной мясной лавке плотских объемов. Алчный фламандец, пожалуй, не знал одиночества.

С Рембрандтом спокойнее. «Идущие в Эммаус» подняли к небу глаза, как полагается. Дремлет «Философ размышляющий». «Вирсавия в ванне читает письмо Давида» и держит в руках бумагу, которую только еще привезли из Китая. Впрочем, на ней ничего не написано. В Библии нет речи о письме, там пересказана, собственно, речь посланного за дамой слуги. В те времена было просто: приглянулась царю – послал. Бедная усталая пожилая женщина не могла отказаться.
Нужный мне зал закрыт, оказывается, в четверг. Совпаденье тревожит: я пришел – а зал заперт.

Воздух и яркие высокие своды: Ренессанс, сбросивший обязательства средневековья. Прохладная ласка для глаза очертаний мадонн.
Мраморная лестница ступенями ссыпалась вниз. Там у входа в римский зал выделывал странные пируэты смотритель музея в форменном кителе. Он бегал и топал ногой в сапожке. Уж не протекла ли сюда современность, и модернист устроил спектакль? На него озирались. Наконец, я увидел причину хеппенинга: по мрамору бегала мышь, позабыв обратно дорогу. Возле двери служебной в стене отстал плинтус, туда беги, глупая! Словно услышав, зверек семенил к спасительной дырке, измученный, и скрылся. Отлегло. И пройдя под остриями пик железной решетки, рассекающий на ночь подземный туннель между метро и музеем, я задержался в магазинчике самоцветов, ярких кусочков пород и руд, пиритов, агатов, изумрудов.

Музыка в подземном переходе площади Конкорд. Меланхолическая, греческая: когда-то и где-то, в другом месте, быть может, с видом на море и удаляющимся кораблем. Снова нужно надеяться и делать работу вечного двигателя, поднимая тяжелеющее с годами тело на гору Монмартра.
Музыка. Лай собаки слепого у подножья лестницы, срывающийся, – обычно они молчаливы, собаки-поводыри.

Жерар Давид, написавший «Брак в Кане», умер в городе Брюгге в 1523 году 70-летним. Картину приобрели в коллекцию Людовика 14-го.
Перед нею и стоит посетитель. Он видит довольно тесное, не слишком удобное для принятия пищи застолье. Немного условное, чтобы все поместились в формат, вошли в эту раму и тему.

Выделены два человека: молодой мужчина, у него выходят из черноволосой головы золотые лучи и образуют звезду. Лучи женщины образуют, пожалуй, круг. На голове у нее платок.

Внутри картины тоже есть зритель, – юноша, принесший блюдо с пищей. Мужчина в шапке возле колоннады слева смотрит снаружи. Слева – мужчина на коленях, и за ним мальчик, справа на коленях же дама. И еще один человек на коленях, он держит сосуд. Вероятно, это заказчик картины и его близкие, так тогда было в моде.

Посетитель уходит, не дождавшись фотографа. И тем более чуда: менее четверти посетителей знают, о чем тут сюжет, – превращенье воды в вино на свадьбе в Кане Галилейской. Во-первых, чудо количества: оно совершилось в шести кувшинах, каждый вмещал два-три бата, говорит Иоанн. Приняв бат за сорок литров, легко сосчитать: 720 литров вина, и притом отличного.
«Вина нет у них», – сказала Мария. Иисус поначалу отказывается: «Что мне и тебе, жено? Еще не пришел час мой». Что значит «час мой»? Обнаружиться? Но затем он согласен: «Наполните шесть сосудов». Шесть дней недели. Кроме субботы.
Молодой человек на переднем плане разрезает жаркое. Справа – старец с бородою и чашей в руке, лицо его едва видно, небось, распорядитель пира.

Новый посетитель остановился перед картиной. Позади него тихо крадется фотограф, – охотник на безмятежных людей, собиратель отражений своего настроения.

Зердун был тогда болен, точнее, ранен в скучной драке жизни. И стал собирать вокруг себя раненых. Армия ненужности и страдания встала стеной, солидарно его поддержала, и сам он сумел подняться на ноги.
Посетитель остановился, заметив мой взгляд на картину. Ему непонятно, что нужно делать в музее. Конечно, смотреть, но как и на что, и главное – зачем? Хотя все согласятся, что в музей за этим приходят. Ну, еще посидеть в кафетерии и что-нибудь выпить.
Неподалеку Мемлинга «Дева Мария». Сосредоточенность в ней, благоговение, ушедшесть-в-себя, когда присутствие других не имеет значения. Фра Анжелико, жестокий безупречный Мантенья. И Бальдовинетти жалко не упомянуть.

Вера предполагает знание, пусть и не могла бы его доказать.
Подобно висению тела на поверхности океана, над далеким дном: похожее на парение птицы.

Скучны наставленья социолога, хотя б и умны: вера еще и пароль, говорит он, чтобы быть вместе в кругу своих, куда чужакам нельзя. Так важно быть вместе, что люди готовы платить страхом лжи, прятать сомнения и даже заветные мысли. Скажи правду, то, что ты думаешь, – ну, и умрешь. Ибо неизбежен вердикт переглядывания: этот не наш, у него запятые не там.
Иначе как опознать друг друга и быть вместе без опасения, увеличивая территорию своего жизненного пространства. Новое бедствие едва зародилось, оно не видно пока никому: вера приобрела законченность линий, жесткость привычного, жестокость окончательного. Живое некогда дерево каменеет. Куда делись миллионы ступеней святилищ, вытертые миллиардами ног, иконы, стертые миллионами уст?

Сложившаяся навсегда сумма выводов, отполированность, и такая, что уже нельзя зацепиться, ты скользишь все дальше, ты ускользаешь, несмотря на всю твою добрую волю.

Окончательность формулы обнаруживает ее ненужность. Ибо высказывание должно приносить уму пищу загадки, свежесть несходства, а уже люди оглядываются, встревоженные тривиальностью повторений, и хотят написать свой трактат, свой символ веры, чтобы снова была причина и повод застолья. Христос вечно порождает подражателей.

Иной проповедник, принявший в сердце семена старинной книги, опять позовет к себе, обещая веру и разъяснение. Верующему сердцу дана власть над людьми.

Пусть он скажет: то, что проходит, не имеет такого значения. Смертное тело уйдет, а вы не бойтесь: вы однажды сбросите кости и плоть, приподниметесь в мечте и мысли. Вот вам и знак на картине: благословляющая рука, кувшины с водой… это уже кое-что в наше время: и чистая вода стала редкой и ценной.

Картину Жерара я увидел впервые в Страсбурге, в 91-м.
Ее подлинник гораздо темнее, чем на открытке, как это часто бывает, и она выигрывает в репродукции.

На картине они все одиноки, – они вместе, но друг другу не принадлежат. Они замерли в жестах. Предметы и руки висят в воздухе. Все задумались, отрешились, обо всем позабыли.
Тогда я купил много штук этой открытки и дарил ее людям, всем встречным, словно пригласительный билет. И вот его мне самому прислали ее – в ворохе фотографий Зердуна.

За пять лет до Страсбурга я пришел в Кану Галилейскую сам, спустившись с Фавора. Маленькое село, где «все восстановлено» по евангельским, так сказать чертежам. На месте свадебного застолья построена церковь. А главное – огромный магазин сувениров, где продавались бутылки с подробною надписью. Из нее легко выводилось, что вино почти то же самое, во всяком случае, оттуда же, где, как известно – Иоанн, 2, 34 – было совершено это чудо. И мне протянули стаканчик, но я выразительно показал, что – ни цента в кармане. Улыбка не исчезла с лица продавца, и рука его траектории не изменила, – «Well, ничего!» – сказал он по-английски.
Вино казалось вкуснейшим.

Тогда я любил такие совпадения жизненных ситуаций с текстом. Материализацию древних сообщений, почти доказательств: ты видишь, что исполнилось? Понимаешь теперь, что все идет по предвечному плану? А ты боишься.

Человек на фотографии остановился не надолго, его нога в начинающемся движении, и руки сцеплены за спиной в жесте скучания. Но ему уже не уйти от картины, ни от нашего взгляда. Да и мы можем смотреть, ожидая, чем же она откликнется нам в глубине над-, под- и просто сознания, исхоженного в прошлом веке миллионами ног аналитиков.
Шаги остановившегося позади меня человека и щелчок аппарата. Осторожно повернув голову, я вижу удаляющегося, и он не Зердун.
Посетители просто проходят мимо потемневшего полотна. Сложный сюжет, и Время давно переменило привычки. Надоело вникать, нужна соль анекдота, и поскорее.

Картина же плод обстоятельств. Как бутылка с письмом, брошенная с корабля: этот образ меня волновал с детства. Я старался представить: что будет, если и я отправлю такое письмо? Оно уплывает в даль будущего, чьи-то руки возьмут его… И я воображал такую бутылку, и письмо доставал, и что ж в нем написано?.. Конечно, письмо в бутылке – это эмблема писательского ремесла, но я-то не знал еще этого.
Я бросил его в реку за неимением моря.

Вдруг школьники вошли в зал. Дюжина внимающих юных сплотилась в ядро перед пожилою экскурсоводшей. Остальным интересно другое: они развалились на мягких кушетках, смеялись, толкали друг друга, словно барашки весной.

Сведения о тех современниках не сохранились, а были они почтенные известные лица. Документ есть, но не поддается прочтению. Мне хотелось бы влезть в их кожу и вкусить их экзистенции, а потом вылезти в нашу эпоху обратно и рассказать пространно, приковав к себе изумленное внимание моих современников.

Художник Жерар собрал на картине восемнадцать человек, пользуясь предлогом сюжета. У него иначе, чем в толпе Веронезе на тот же сюжет, в толпе на картине, да и перед нею. В том зале все знаменито, там справа «Джоконда».

Зал ожидания: прийти и сидеть. И путешествовать, не сходя с места.
Иисусу полагается быть «лет около тридцати», согласно Луке. Четверо персонажей заведомо старше, за сорок и более. Это пир молодежи, и как странно, что жених на свадьбе не слишком заметен, словно он уступил место Ему.

Отборное вино появилось к концу с помощью чуда, а начали плохоньким с рынка. «Пока не напьются», – говорит Новый Завет, и мне слышится удрученный вздох моей бабушки. Логично: напиться хорошим вином, а потом все равно. На браке жизни 30 и 40 лет предлагают полноту вкуса, а потом безразлично. Соблюденье режима, таблетки. Кончается вос-питание, пришло время врачей-санитаров.

Творчество вышло из рукава одиночества. Все влияния ослабели, положительные или, спаси Господи, отрицательные. И тогда со дна существа, из неведомой глубины поднимается нечто… как бы это сказать… повторить – со-общение. Самому автору, разумеется. Оно складывается без усилий, даже не знаешь, как помочь ему выразиться, можно ли, и уж тем более как его вызвать. Оно дается бесплатно (но речь не о деньгах). Это и есть вдохновение. С ним удовольствие, радость и счастье. Сладость особенная – свежая, автора, первого читателя собственного произведения.
Бывают неловкости, их устранит мастерство, а пока успеть записать.
У художника сначала глаз и рука, мысль приходит потом: осмысленье движений руки. Спросить его: «А почему вы…» – и он перескажет предисловие к каталогам выставок. Жерар любовался, рисуя тонкие ткани вуали на темном фоне или складки кухонного фартука, или колено, обтянутое черным чулком.

Связанные вместе миллиарды людей. Воздухом и водою – дышим все вместе, и пьем. Ничего почти друг о друге не знающие. Я сосчитывал свои знакомства, тех, чьи лица и имена я еще помнил. Оказалось девятьсот. И потом продолжались встречи, хотя больше и не было этой жажды, – коснуться чужих биографий, присвоить их события.

В нашу эпоху статистики важные лица любят брать «ванну толпы», как говорят в Ватикане. Способствует долголетию, говорят, как и простая ванна и душ, или вот еще зерна дынного дерева. Теперь пророчествует социология, и временами успешно: возрастет ли или, напротив, уменьшится преступность, проституция, рождаемость. Но ни она, и никто не может предвидеть отдельную судьбу человека. Предсказуемо движение массы, но не участника ее, точнее, пленника. Масса прозрачна, а индивид темен.

Воля моя, чем ты парализована? Священным Писанием, шиной велосипеда, проколотой – и не просто, а шипом розы, – мгновениями рабства у ближнего?
Младенческий крик из-за соседской двери меня провожает, требовательный призыв к общению. Словно он хочет сделать отметку в моей памяти, зарубку пронзительным криком.

В самом деле, замечено, что переход от политеизма – африканского, например – к христианству или иному монотеизму сравнительно легок. Но переход из одного монотеизма в другой – затруднителен человеку. И редок.
Он претендует на исключительность – на единственность – на одиночество в мире, пускай коллективное. Он законченный дом, и пока он внутри, он тебя защищает от холода. Выйдя из дома – заметишь, что тут целая улица, твой дом не единственный, и тогда-то возникает недоумение. Ты узнал и увидел, горизонт отодвинулся. А ты дома лишился: как верить Пенатам, если исключительность не подтвердилась, если обещание избранности оказалось клятвой местечковых жрецов?

Улица Мучеников, или рю де Мартир, от подножья холма Монмартра идет вверх не виляя. Мой велосипед скрипит и дрожит от отчаянного усилия ног.
Так вот, сознание занято, властно заполнено словесною формулой. И все шло хорошо, церковный взгляд был библейский, и туда все помещалось. Рядом росли незаметно другие частичные объяснения, – астроном Галилей, физик, географ. Историк – и тот вдруг рискнул и помыслил, вырвавшись из повторений. Однородность частей утрачена, яйцо раскололось, и птенцов оказалось десятки, целая стая. И люди смотрели с разных точек на мир. Гармония и соразмерность исчезли, равновесье утратилось.
Вот уже кладбище Монмартра.

Праха Золя здесь более нет, сообщает афишка, его прах перенесен в Пантеон в 912-м. А в 60-х его натурализм мне помог, уравновесил Достоевского, – я уже начал кружиться в теориях карнавала, но подробности французской жизни пришлись антидотом. Конечно, Федор Михайлович разрывал веревки Ульянова, однако ж небескорыстно, завязывая своими и себе подчиняя (и так русские идут от господ к господам, от командоров к другим – увы, опять командармам).

Реальность человеческой жизни, сложенной в целое по неведомым – пока – законам, и один из законов ее – свобода! Забрезжила альтернатива, занялась, как заря.

Голубое холодное небо. Едва начавшие зеленеть почки (читатель прочтет о них осенью, когда, состарившись в желтые листья, они будут падать на землю, под удары грубой метлы).

Могилы одна за другой, как строчки в книге Танатос. Даты и имена.
Фрагментарность, увы, мозаичность одиночеств: вдовы, отца, матери, сына. Однако не скажешь – одиночество внучки, уже далеко, и звучит немного комично.

Рождение есть прообраз смерти, и смерть есть его результат (один из – но радикальный). Посетовать хочется, банальным усыпить беспокойство. Иные вошли в одиночество из любопытства, оно оказалось пустым, словно выеденное яйцо, которое почему-то ничего и не стоит. Хрупкая скорлупа способна твердеть и превращаться в крепкие стены, из него потом нельзя выйти так просто. Добавьте еще болезней, бедности, другого цвета кожи, – и всё, уже просто не выглянуть.

Человек стал пограничной отметкой отверженности, границей, которую безнаказанно не переходят, хотя тут и нет советского пулемета; тут кончается социальное тело, вне его медленная гибель. И погибание – тоже социальная роль, и как бы ни сопротивлялся на нее осужденный, он будет ее играть.
Он лежит на лавке метро, старый негр с распухшими стопами, с коростой на язвах, с бутылкою в изголовье. Граница. Испытай свою смелость, подойди и скажи ему здравствуй.

Группа людей на улице некрополя. Впереди профессионалы исчезновения. Отодвинув в сторону плиту семейного склепа, крюками на веревках подцепив гроб, они опускают его. Вновь прибывший становится на предыдущий, а нижние имели время подгнить и смяться под тяжестью верхних. Стопка гробов опускается в прах.
Приехавшие встали компактной кучкой, словно страшась неизвестности. Ба, не их ли я встретил утром, точнее, в начале, месяца два – страниц двадцать тому назад? Конечно, другие, но все те же, о Боже! Они все ехали, ехали неведомо где, и приехали снова…

ончено. Они гуляли по кладбищу, любопытствовали, как устроено у других: добротнее, заметней, богаче. Все состояния и случаи жизни. Невольно приходит улыбка снисходительности (я ее чувствую, мягкую, на своем лице): сколько было надежд, устремлений, дипломов, экзаменов, наград, куплей, зачатий. И вот все завершилось.

Камень, цемент. Прочность. Perpétuité, навсегда и навеки. Здесь этот термин имеет срок: тридцать лет. Еще же он значит пожизненно, как заключение. Одно поколение. Дети, немного и внуки. А потом зарастает травою забвения, и смотритель приходит ее поливать особым составом, она чахнет и сохнет.
А вот что-то вечное: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Спасибо за надпись. Сделайте мне чистое сердце!

Голоса – я их слышу. Шаги. Шелест пера о бумагу. На бумаги останутся мои буквы. Как если бы текст был сосудом моего таинственного остатка, моей существенной выжимки. Скелетом.

Мертвые, где вы, скорей сообщите. Ну, не все, но любимые, – мы любили вас, вы наша связь с неизвестностью, наше посольство. Вам доверяем. Бывает, что вы разговариваете, я читал, и не где-нибудь, а в книге книг: умерший богач просил Авраама послать кого-нибудь (Лазаря? – он просит в Луке, 16, а посылается Лазарь – воскресает – в Иоанне, 10), чтобы предупредить своих об опасности жадности, об аде. Увы, Авраам отвечает всего лишь: «у них есть Моисей» (то есть закон). Нам его мало.

И действительно, вот статуя Моисея Микеланджело, она понравилась администрации Института Пастера, и ее копию установили на могиле Леони Озириса и его супруги. Моисей на могиле Озириса. Это надо осмыслить. Он стоит на Дороге Израэлитов.

То, что на всех языках люди говорят приблизительно одно и то же, я понял, увы, с большим опозданием, к сорока годам, как и то, что философские школы не говорят о существеннейшем, а религии предлагают разные пути, ведущие в одно место, откуда никто никогда не вернулся, чтобы о том рассказать, – так и все постройки для мертвых. Главная их идея – одна и та же, вы догадываетесь, какая, нет нужды повторяться.

«Ты всех милуешь, потому что всё можешь», – сказал Соломон (Премудрости, 11, 24).
И еще: «Ты ничем не гнушаешься, что сотворил; ибо не создал бы, если бы что ненавидел» (11, 25).

Кстати, оглянувшись на кладбище: есть разница между состоянием и ситуацией одиночества, как между содержанием и формой. При рассмотрении одиночеств других мы теряем контакт с содержанием, нам остается феномен поведения в состоянии одиночества, но не само оно. Впрочем, довольно.
Вот гора Монмартр, наконец, и вид на Париж, расстилающийся до горизонта. Что-то от птичьего полета, от невесомости всякого рода. И наслаждение ею, как предвкушение свободы от тела, старого, жестокого, гнилого. Немного печали при взгляде на скопище крыш, на тысячи окон, на тысячи тысяч судеб. Неведомых, странных, всегда поучительных, были б только ученики.
Труден почерк, коим жизнь пишет, несмотря на развешанные повсюду прописи всех времен и народов.

Мое паломничество заканчивается.
Там где-то внизу ребенок бегал по моему дворику, плакал и в детском отчаянии звал. Подростки молчаливо сидели на спинке скамьи, поставив на сидение ноги. Очередь утренних студентов тянулась вдоль стены Сорбонны, молчаливая, смутно очерченная в февральской мгле. В полдень они грелись на солнце Люксембургского сада. В сумраке Лувра потерянно бродили люди зрелого возраста, накопившие денег на заграничный вояж.
«Есть чем заполнить жизнь», – сказал о. Всеволод, священник, указывая на Библию и прочие церковные книги. Тоже задача: заполнить жизнь, – думает утомленный, уставший от повторений, оглядываясь на бурелом намерений юности. Я-то думал, молодой, запыхавшись от бега, что нужно «найти истину». Так прошло тридцать лет.

Вход в башню винтовой лестницы. Железный прут перил, отполированный миллионами рук. Подниматься, держась за него, опасаясь головокружения от поворота, ввинчиваясь в высоту. Протертые ногами ямки в ступеньках. Желтый теплый известняк. Надписи нетерпеливцев: Walter 41 John 1945 Иван 19… Ваня Козлов 1948 Kirsten 1984 M.M. 2000 NB 08.
Далекий вой ветра, словно в заброшенном доме.
Слегка запыхавшись.

Прости нашу слабость, Боже, Ты сам нас ослабил, не правда ли.
Поскользнувшись, я хватаюсь за ближнего, за нашего дальнего. За врага – за него тоже можно держаться, невзирая на сопротивление. Лишь бы не оторваться от кома человечества. В нем исполняется простое доступное известное счастье: вкусное, свобода, теплая постель зачатия. Смех и движенье неутомимых детей.

Может быть, я еще успею добраться до темы рассказа. Нужно ведь к сроку. Эта мысль подобна судебному исполнителю, звонящему в дверь должника. Ногам, цепляющимся за неровные края ступенек, рука помогает, подтягивает, держась за черный отполированный железный стержень перил, тело.
Еще никогда условия писания не были столь плохими.
Маленькая дверца открывается в узкий проход у основания купола. Его поддерживают бетонные торцы, и каждый украшен головой архитектора. Средневековый обычай. Если уж здесь голова того, кто задумал, то устоит, не развалится здание.

Писк птенцов несется из малого купола. Быть может, голубиных, – трудно узнать, писки очень похожи. Последний подъем, лестница узкая, не разминуться двоим. Навстречу гудит ветер, ему здесь свободно дуть. Ни одного человека. Есть чем подышать.

Множество крыш. Вдали Нотр-Дам, настоящий корабль, ледокол, застрявший среди черепичного моря. Вдруг блеснет солнечный зайчик – от стекла, конечно, автомобиля, или открывшегося окна. Беззаботные облака уплывают в голубой дымке. Площадь Италии и ее аккуратные офранцузившиеся небоскребы. Черный пенал Монпарнаса.
Из одиночества – это отличный наблюдательный пункт – и увидишь народ, услышишь его крик стадиона.
Люди на улицах маленькие, как муравьи.
Согбенные спины впереди идущих. Сгибающиеся все ниже. И моя собственная спина, которую распрямить все труднее, особенно утром.

Почтя вися в воздухе, держась, однако, за колонки купольного барабана. Холодная упругая масса ветра. Вырываемый клочьями дым из труб там и тут. Взглянув на восток, на горизонте мне виден – я знаю, куда смотреть – зеленые склоны карьеров Ганьи, где когда-то я жил в одиночестве, назначив свидание Богу.

Влажная печаль, мягкая, в сердце. В нем открываются уголки еще живущего сада, и начинают расти побеги речи. Больное сердце, с которым я поднимался сюда сегодня по винтовой лестнице, виток за витком, слегка задыхаясь, я ощутил его на высоте изменившимся, смягченным, омытым алою кровью. Как теперь не принять эту жизнь под этими облаками. Как этот голубь, – его отдувает ветер, а он упорно летит, не двигаясь с места.
Под куполом Священного Сердца, Сакре-Кёр. Я поднялся, я пришел.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Paris 2000; 08

Николай Боков. Клуб невесомых

2007-04-05T05:31:00.000-07:00

Последние дни отпуска Димитри оставался в Париже. Он чувствовал себя беззаботным иностранцем, туристом, которому полагается глазеть, прогуливаться и болтать. Ностальгии отдал он дань, прокопавшись полдня в сундуке недавно угасшей прапрабабушки, раскладывая на полу старые письма, вырезки, заржавевшие мобильники и дискеты. И книги – в археологическом значении слова –тут были, то есть сшитые вместе пронумерованные листы бумаги. Он открыл наудачу “Дневник парижанина две тысячи шесть“:

«– Смотри, Мари-Клод, какой жуткий оранжевый туман над Парижем! – сказал он, высовывая голову из окна мансарды.
– Вдобавок и пахнет сгоревшею фотопленкой.
– А ты мне долдонишь о Провидении. В чем же особенный смысл, чтобы в Париже воняло?
– Огромный. Дрянной воздух в столице заставляет мечтать об альпийских склонах. Тяжелый дух на Земле сеет желанье подняться в лазурь стратосферы.»

Димитри отложил книгу и отправился к окну своего тринадцатого этажа, чтобы сравнить повседневность с сетованиями автора ХХ века. Он занимал весь этаж один. Впрочем, у его нью-йоркских кузенов были ключи, и друзья из провинции здесь останавливались, его даже не предупреждая. А если он задерживался на Земле, то появлялась и Линда. Во время последней встречи она мимоходом обронила в разговоре фразу о том, что в совместной жизни есть особый хоулизм. Встревожившись, Димитри заговорил о рутине, «неизбежной гильотине нежности». Это задело юную женщину, и она устроилась в длительную экспедицию на астероид, у которого и имени не было, а всего только номер в атласе Пояса.

Париж просыпался. Пение птиц сливалось в хор беззаботности, в гимн радости жить. Сады и парки, покрывавшие крыши и стены, дышали свежестью.

Странно читать в документах позапрошлого века о вони в Париже, о дурно пахнущей воде в реке, причудливо петляющей на равнине, словно ей не хотелось покинуть город. Многое в мире переменилось. О дикостях ХХ века успели порядком забыть. Димитри, работая в архивах, с изумлением, грозившим стать болезненным, смотрел на вспотевшие лица лидеров партий, на искаженные жадностью лица промышленников, рвавшихся быть первыми всюду. Из любопытства он сканировал страницу газеты тех лет, на который министр торговли радовался росту продажи автомобилей, а рядом с ним министр экологии бил в набат по поводу загазованности столицы, Европы, мира. Друг друга они не слышали и не видели.

Лет двадцать спустя гениальный Лин Перл предложил своего «Терапевта». Это была революция, но началась она незаметно, – в продажу поступила программа иволютивной игры с обратной личностной связью. Потом-то стало ясно, что в ней спрятан код, и такой, что он до сих пор не разгадан. Лин Перл унес тайну с собой в полет на Плутон, из которого он не вернулся.
Его программа позволяла играть в воплощение кого угодно. Она и называлась «Сегодня буду…» Например, гангстером. Требовалось ввести минимум данных: пол, час и место рождения, семейное положение. Тотчас игрок находил всё, чего жаждет душа: вкус, запахи, осязание, чувство могущества. Вооружение, сообщников, стрельбу, погоню, убитых, кровавые лужи. Весь сценарий. Вдруг… простая, человеческая, неведомо откуда сошедшая жалость касалась сердце игрока. Он бросался на помощь раненому кассиру, а игра влекла его все дальше в жизнь жертвы. Сочувствие к виртуальным жертвам становилось подлинным. Он начинал испытывать наслаждение делать добро! Когда кончалась игра, насилие и жестокость вызывали у него неодолимое отвращение. Короче, игру начинал один человек, а кончал совершенно другой.

На Лина Перла подали в суд. Некий американский писатель, Степан Цар, автор популярного вокзального чтива, полного ужаса и насилия, вздумал поиграть в эту игру. Ему, видите ли, захотелось «психологически освежиться», как тут же сообщило тиви. Он выбрал «Сегодня буду… киллером». Поначалу все шло хорошо. Казалось, его компьютер брызгает кровью, соседи стучали в стены, испуганные воплями виртуальных жертв. На второй час игры он зарезал монаха. Тот ехал в метро, и Степан его зарезал. Как-то по инерции. И вдруг писателю стало его жалко. Впервые в жизни в жилистое сердце вошла это ноющая тревожная боль за другого. Он захотел отвезти труп в монастырь, к братии. Они с пением вышли навстречу, и Степан ни с того, ни с сего умилился, остался в монастыре на время погребения. Он кончил игру другим человеком. О своих романах он вспомнил с омерзением, обругал журналистов и поклонников идиотами. И по-настоящему уехал в бенедиктинский монастырь, откуда уйти уже не захотел. Парламентская комиссия, куда входил родственник Степана, ничего не могла сделать: монастырь был не какой-нибудь секты, а самый обыкновенный католический.

Остановилось производство романов, стали уменьшаться доходы семьи. Лучшие адвокаты предполагали доказать, что обновленная программа Трина Перла, «Терапевт против Терминатора», есть не что другое, как манипулирование сознанием. Что она отнимает свободу у человека, парализует его совесть. А вот умеренное потребление алкоголя, карточная игра и склонность к убийству его активируют. «Чтобы остаться человеком, надо продолжать убивать!» – воскликнул адвокат Фарини, известный своим носом, сломанным в молодости в дискотеке, а вовсе не в матче регби, как он утверждал. Это заявление настолько поразило присяжных, что Лин Перл был оправдан. Но ученый сделался задумчив, заявил, что прогулка в космос ему просто необходима и отправился на Плутон, пообещав по возвращении открыть секрет «обратной личностной связи» своей программы. Больше его никто никогда не видел. А «Терапевт» продолжал находить свои жертвы во всех слоях общества, особенно среди политиков, мошенников, социологов и заключенных тюрем.

Некоторые связывали с ним начало периода, который историки называют теперь Великим умиротворением. Впервые в человечестве произошло слияние разума и воли. Образно говоря,
люди вдруг обнаружили, что одеяла хватает на всех, что паническое желание тянуть его на себя беспочвенно. Последнюю – и провалившуюся – попытку оживить волю к беспощадной борьбе за одеяло предприняли банкиры так называемой единой Европы.

Философы бормотали что-то о ноосфере. Только поэты не растерялись и окрестили этот удивительный переворот эпохой сердца. Она получила и статистическое выражение: в 2121 году, за пять лет до ужасной кометы Свифта, количество преступлений уменьшилось на 98 процентов и продолжало падать. Димитри рассмешило вспотевшее лицо префекта на видеокассете тех лет: «Ни одного убийства за год! Мы не знаем, что и делать! Перед полицейскими участками горы отмычек, мешки с кокаином, кучи оружия!»

Тогдашний президент Европы пережил откровение и уехал жить в Гималаи. Из школ исчезли тупые лентяи в широких штанах, повсюду обнаруживались сверходаренные дети.

Париж ныне совсем другой. Глядя сверху, с борта кэба на покрытые зеленью и цветами крыши, Димитри наслаждался свежестью рождающегося дня. Хор птиц дополнялся мелодиями аппаратов передвижения, которые по желанию пассажиров могли быть и безмолвными. За звуковою гармонией города следил компьютер МоцАрт, не пренебрегая и современными, механическими нотами взлетающих в небо кристальных фонтанов, пением лифтов и кэбов.

С тех пор, как исчезли рельсы, колеса, вонь и рев моторов, бытовым средством передвижения стали кэбы, кабины, перемещавшиеся по электромагнитным коридорам и готовые в любой миг к услугам парижан. У подножия зданий, на газонах улиц их всегда было несколько. Сойдя, кабину оставляли на месте. Если она отсутствовала, достаточно нажать на кнопку диспата, портативного компьютера. Рядом с ним его предок, музейный сотовый телефон, казался одетым в звериные шкуры.

Димитри предстояло встретиться со спейсонавтом Джузеппе Вонави, вышедшим из активного возраста и жившим на юге столицы. Димитри плавно скользил вдоль Сены, мимо знаменитой Эйфелевой башни. Старуху в том году полностью реставрировали, заменяя чугунные и стальные части идентичными из сплава циркония, практически вечного. Инженеры в серебристых касках работали возле северо-западной опоры. Мощная платформа медленно вывозила из-под нее многотонный куб фундамента. На той же платформе с другого конца стоял приготовленный для замены, и он въезжал на освободившееся место с точностью до миллиметра. Операцией руководил компьютер-сателлит Лютеция.

О состоянии Вонави Димитри знал многое. Он давно работал над проблемой, возникшей во время освоения дальнего космоса. Это был так называемый синдром отсутствия тела, body absenсе syndrome, или bas, возникавший после долгого времени пребывания в невесомости. Синдром – для французов, или, по мнению американцев, болезнь, заключалась в том, что спейсонавт утрачивал ощущение присутствия собственного тела. Чтобы совершить простейшее движение, взять предмет или сделать шаг, он должен был найти взглядом собственную ногу, и только тогда к нему возвращалась способность ей пользоваться.

Они жили в фазе своего рода телекинеза. Стоило же им закрыть глаза, как все исчезало, кроме висящего в пустоте «я». Речь их замедлялась, – они утверждали, что им «нечем говорить», если у них нет зеркала перед глазами, более того, что они чувствуют себя «в другом мире».
Димитри помнил, как он сам однажды вкусил этого состояния. Вернувшись после долгого инспекционного полета вдоль Пояса Астероидов, он вошел в жилую часть станции, со слабым гравитационным полем, но достаточным, чтобы стоять на ногах. Это принесло ему острое наслаждение. Под ним был пол, по нему он мог ступать, пусть слишком легко, словно на Луне, стараясь нечаянно не подпрыгнуть. Тело, налившись тяжести, снова принадлежало ему.

– Дорогой Джузеппе Вонави, я у вас на пороге. Расположены ли вы принять меня? – сказал он в мерцавшую пуговку диспата. Электронике полагалось найти его среди миллионов голосов и адресов, и она справилась с этим практически мгновенно.

Медленный низкий голос сказал:
– Добро пожаловать.

Комнатный кэб вынес ему навстречу совершенно лысого человека в синей тенниске. Его глаза казались слепыми. Они расположились под пальмой на берегу крохотного бассейна с красными рыбками и кувшинками. Димитри чуть удивился тому, что подобное пространство могло разместиться в старомодном и тесноватом квартале Пасси.

– Вы летите в треугольник Гаспры, – медленно сказал Вонави утвердительным тоном. Вопросительный ему уже не удавался. – Вероятно, вы знакомы с полным отчетом Академии Селестина о басе.

– Да, – сказал Димитри. – Он полон расчетов и уравнений, боюсь, не утонуло ли в них что-нибудь важное. Расскажите мне все остальное.
– Мне кажется, самое интересное в том, что синдром накапливается. Невесомость производит работу внутри психики, откладывает ее на потом и затем возобновляет. А второе – вы заметили, что никто из получивших синдром – нас таких на сегодня 152 – не жалуется. Собственно, синдром – неудобство, нашедшее тысячекратную компенсацию.
– Чем же?
– Блаженством. Боюсь, слово вас испугало.
– Нет, нет, ничего. Я видел данные вашей гормональной динамики. Картина поразительная.
– Вы видите. Стоило перестать танцевать.
– Простите?
– Перестать кружиться вместе с Землей. Позвольте фантазию: тот факт, что человек прямоходец, обязан вращенью земли.
– Это ваша интуиция? – Димитри почти улыбнулся.
– Не знаю. Вырвалось. Но сам бас поразителен. Это невозможное, невообразимое одиночество я, у которого нет ничего, даже данного ему при рождении тела. Миг чистого ужаса. И однако не окончательного. В этом странном ужасе есть надежда. Есть горизонт. Вы согласитесь, что горизонт и надежда родственны. Так вот, в этом ужасе есть горизонт, куда хочется смотреть. И оттуда приходит тепло и довольство общения. С кем – непонятно. Общение дружбы, братства, любви.
Вонави помолчал и затем взглянул ему прямо в глаза.
– Вы помните «событие Келлера», до сих пор не нашедшее объяснения.

Димитри, разумеется, знал о нем, вошедшем в школьные учебники, в последнюю главу «Безответные вопросы». Келлер, покойный уже спейсонавт, работал на станции в треугольнике Гаспры. Он был пионером чисто теоретической модели неоднородности пространства, изобразившей его в виде мозаики. Знаменитое «покрывало майи», скрывавшее для древних тайну мира, – скорее лоскутное одеяло, где соединены участки с несовместимыми свойствами. «Черная дыра» есть этого частный случай.

Келлер утром проснулся на своей станции и обнаружил неизвестно откуда взявшуюся идеально гладкую перегородку, напоминавшую металлическую. Салон был разгорожен! Что он пережил в том миг, он никому не сказал. После бесплодных попыток робота исследовать стенку, Келлер надел скафандр и вышел в космос. И едва в нем не остался, увидев, что трети станции больше нет: она была отрезана аккуратнейшим образом. Не потеряв герметичности и не изменив своей ориентации ни на секунду. Я сам слушал его рассказ в Центре координации. «Так натянутая струна повара разрезает круг сыра», – сказал он.
– Думаете ли вы, что бас и событие Келлера связаны?
– Yes. Вы знаете, природа гравитации нам по-прежнему мало понятна. Даже всем известные вещи, то, Уран и Венера вращаются в сторону, обратную прочим планетам и самому господину Солнц, необъяснимы. В сущности, всякое вращение это начало гравитации притяжения…
Димитри поднялся проститься, но взгляд ветерана космоса пригвоздил его к полу.
– На прощанье позвольте мне высказать глубоко личное соображение. Пока вы не порвете связи с Землей, вы обречены на повторение. Послушайте, запомните: организация будущей жизни совсем иная. Повторений не будет, исчезнут навсегда годовщины, дорогие душе коммерсантов. Каждый день будет единственным и неповторимым. Карусельный человек исчезает!
С видимым облегчением Вонави закрыл глаза и ушел в себя.

2

С последним вечерним челноком Димитри был на Луне. Он предполагал задержался там на неделю ради каких-то якобы измерений, а на самом деле, конечно, чтобы встретиться с Линдой. Она знала, что вечера он проводит в пабе Вечерней звезды, в части новых застроек, занявших почти все Море Бурь и расширявшихся к востоку. Тут готовился праздник.

Под главным куполом зала вспыхнула иллюминация, живо напомнившая северное сияние на Земле. Ласковая музыка клавесина приблизилась к собиравшимся зрителям ним и тихонько щипнула душевную струну ностальгии. Разумеется, космос – их жизнь и дом, и все же Земля остается в глубине существа основанием всего здания чувств.

На звучанье Вивальди мягко ложился грудной женский голос:
– Друзья путешественники и селениты, мы всех приглашаем на наш праздник Розовой Луны, или совершеннолетия! Этот спектакль мы готовили долго: он итог наших знаний о теле и о технике.
Димитри остался внизу, намереваясь уйти, если зрелище покажется скучным. Ему случалось видеть такого рода торжества.

Круг девушек в серебристых трико, украшенных алыми, зелеными и синими сегментами, насчитывал сто участниц. Они пришли в движение, круг разомкнулся, и красавица повела живую цепочку внутрь, как бы закручивая живую спираль – все туже, все теснее. Тела могли еще двигаться, вращаясь на месте. То была знаменитая увертюра «Галактика». И вдруг все они взмыли под купол в дерзком прыжке, в воздухе удаляясь друг от друга, подобно праздничному салюту. Под самым куполом они раскинули руки и повисли. Димитри знал, конечно, что такая фигура возможна благодаря лазерному тобоггану, да и многие знали, но это не лишало спектакль величественности и красоты. Взмахивая руками наподобие крыльев, юные существа опускались, поддерживаемые, казалось, лишь музыкой. Поколение родившихся и выросших на Луне приветствовало людей самых разных судеб и возрастов, видевших их на экранах Земли, Марса и других обитаемых уголков.

Димитри заметил молодую женщину в вечернем костюме, выдававшем ее желание быть привлекательной. Она помахала ему рукой, и он поторопился пересечь холл с экранами расписаний, сводок активности солнца, электромагнитного поля, новостей с Земли.
– Линда, – сказал он, – сколько радости вызвал в моей душе один твой вид! – заговорил он несколько книжно.
– Димитри, мой друг, наши пути снова скрестились, – ответила она в тон и тут же первая засмеялась. Не сговариваясь, они перемещались в сторону крыла сооружения, прозванного ретро. Здесь чаще слышалась английская речь, стояли несколько кожаных кресел, слышалась музыка. Две пары двигались в такт ей.
– Ты умеешь? – спросила Линда. – Нет? Я тоже.
Он почувствовал ее тело под своею ладонью, и поразился мощи ощущения.
– Раз, два, три, – говорила она.
– Раз, два, три, – повторял он послушно, полузакрыв глаза.
– Oh, mon pied ! Моя бедная ножка! Ты не можешь танцевать осторожнее? О чем ты думаешь?
– Интересно, что брачное ухаживание птиц содержит элементы танца.
– Ну и что? Тебе неприятно?
– Нет. Но в чем биологический смысл этих приготовлений?
– Нет, ты просто медведь!
– Ты знаешь, что значит это слово? Какой у тебя возраст?
– Возраст-Био? Двадцать пять.
Его биологический возраст исчислялся тридцатью четырьмя годами. Был еще и другой, Тр, называвшийся объективным, или еще птолемеевым. Он обозначал число оборотов Земли вокруг Солнца, совершенных со дня рождения индивида. Пока Димитри путешествовал, на Земле прошло сто семнадцать лет. Линда, родившаяся в дальнем полете, была его старше на четырнадцать Тр.
– Я пробуду здесь несколько дней, – сказал Димитри.
– Ты, кажется, летишь в Треугольник?
– Если б ты согласилась работать со мной над проблемой баса… – начал он.
– …а ты со мной над проблемой детства в космосе, – продолжила она, улыбаясь, – то мы были бы чаще вместе, не так ли?
– Что может быть слаще познания? – сказал он, и тут же почувствовал двусмысленность своих слов и тем более жестов. Он привлек Линду к себе, а она не противилась.
– Объединить то и другое, – сказал Димитри. – Интуиция наших тел…
– В тебе проснулся художник. И твоя женская часть: тебе захотелось творить.
– Ученый изгоняет свое человеческое, чтобы знать: вот дело, достойное человека.
– Художник загорается, чтобы создать условия встречи: дело птицы строить гнездо.
Под главным куполом зала вспыхнула иллюминация, напомнив северное сияние на Аляске.

Димитри нажал на кнопку диспата, и вскоре к ним приблизилась кабинка с сидениями, настоящий диванчик, на котором могли бы усесться и четверо.
– Продолжим вечер у меня? – спросил он.
– Но сначала заедем в мой номер: без моей зубной пасты мне будет не по себе.

3

В окрестностях Гаспры ничего не изменилось со времени его последнего пребывания. Висела разрезанная пополам станция Келлера. Неоднократные попытки взять образцы космической материи не удались. Был отложен и проект эвакуации станции в зоны обитания и тем более на Землю: как поведет себя там эта пластина толщиною не более сантиметра, упругая, теплая на ощупь, отливавшая изумрудом и не поддававшаяся ни резцу, ни огню, абсолютно нейтральная на радиоактивность?

Старожилом на станции был седовласый Кларк 62-Био лет и столько же Тр: он никогда не покидал солнечной системы. Любимым его занятием в часы отдыха был Парадайз, выращиваемый на старом бильярдном столе сад миниатюрных деревьев. Он был счастлив, когда ему удалось вывести апельсины величиной с вишню, и яблоки, не превосходившие размером смородину. А что касается витаминов, то они остались такими, каким были всегда. Академия Селестина наградила его медалью Жозе Бове.

– Что нового, Кларк?
Коллега кивнул на экран, покрывавший верхний 60-градусный сектор. Здесь главенствовал Юпитер, и настолько, что его свечение на экране пришлось искусственно уменьшить. Над экраном горел сигнал «неопознанный объект», радиолокатор очерчивал на экране участок его нахождения. Однако телескоп ничего там не видел.
– Что бы это значило?
– Вы же знаете, Димитри, в этом Треугольнике всегда что-то не так. Он сделан, чтобы нас озадачивать. Чтобы в нас воскрешать Пифагора. Хорошо, что есть такие места. Иначе человеческое высокомерие опять надувается.
Центр Координации включился в наблюдение из своего далека, как только когда радар станции оповестил о наличии массы материи. Она располагалась вертикально по отношению к плану солнечной системы и имела утолщение в середине.
– Веретено, одним словом, – резюмировал Кларк.
– Вы везучий, – сказал Гарри Смит, член экипажа. – Я живу здесь уже двенадцатый год, и ничего подобного не видел.
– Счастливая случайность, – заметил Кларк, но тут вмешался Ваня Чехов, молодой спейсонавт, возвращавшийся с Плутона, где строилась Ойкумена-5, самая далекая колония землян.
– Случайность – это алиби неразгаданной необходимости, – сказал он.
Кларк поморщился:
– Молодой человек, вся современная физика держится на великой случайности биг банга! Если бы не она, мы бы с вами висели замерзшей кучей электронов.
– Все-таки странно, что приборы констатируют наличие массы, но ничего не видят. Излучение есть, но неизвестного рода.
– Димитри, вас вызывает диспат, – сказал Гарри, и тот вышел в кабину переговоров.
– Это я, говорят, у вас интересно, – услышал он веселый голос Линды.
– Очень. Вблизи массивная вертикаль неизвестного происхождения.
– Центр Координации проверяет архивы событий. Ты знаешь, они особенно внимательны к Вонави. Они его вызвали, он сидит с ними. Я хотела тебе сказать, что мне было очень хорошо с тобой на Луне. Как жаль, что я сейчас не с тобой. А ты?
– Я весь в наблюдении. Меня гипнотизирует неизвестность. Я ее чувствую! Это материя похожа на натянутую струну. Но между чем и чем – непонятно.
– Вот-вот, и Вонави сказал: когда Келлер увидел поверхность среза, он сказал себе: словно стальная струна разрезала каравай сыра. Мне хочется сказать тебе «дорогой». Обнимаю.

Тьма и звезды, тут не до птиц, да тут их и нет. Рабочее время истекло, спейсонавты отправились отдыхать, оставив в зале наблюдения Ваню Чехова. Насвистывая Тореадора, он перелистывал последние номера журнала Академии Селестина, привезенные Димитри. Конечно, он их уже смотрел на экране, однако напечатанные на бумаге они имели особенный шик. Мечтая о дальних полетах, Ваня Чехов задремал. Несмотря на свою Био-молодость, ему как-никак стукнуло 84 года-Тр. Он родился во время дальней экспедиции за пределы солнечной системы.

Его разбудила вибрация космической станции. Весь экран закрывал астероид Гаспра, словно компьютер слежения хотел что-то им показать. Длинная узкая тень входила, без свечения или каменных брызг, в его ноздреватую, покрытую выбоинами поверхность. Вертикальная щель углублялась. Все спейсонавты стояли в зале наблюдения, прикованные к экрану, забыв обо всем. Станция дрожала, как в лихорадке, но экраны наружного контроля не показывали никаких аномалий. Лишь трещина, точнее, почти километровый разрез астероида становился все шире, и, наконец, огромная часть стала отдаляться и отставать, относимая прочь невидимой силой.
– Так стальная струна разрезает каравай сыра, – пробормотал Кларк.
– Мне приходит на ум сравнение с алмазом, режущим стекло, – сказал Смит. – Он не режет его механически, это только так говорится. Структура диаманта излучает волну в момент касания стекла его гранью, и она раздвигает на краткое время молекулярные связи. Под линией, проведенной алмазом, в стекле пустота. Если кусок стекла не разъять в этот миг, то он вновь становится цельным. Нет ли тут чего-либо подобного?

На экране прямого общения появилось лицо Шварцмана, загорелое до черноты в самой опасной экспедиции к Солнцу. Тогда его спас, рискуя, пожарник Вебер. С тех пор он приобретал все больший вес в Академии Селестина. Вебер и сейчас выглядывал из-за спины маститого спейсонавта.
– Друзья мои, – волнуясь, заговорил Шварцман. – Мы предполагаем, что неизвестное состояние материи, отрезавшей кусок Гаспры, характеризуется ее вращением с огромной скоростью. Быть может, это уцелевшее от биг банга веретено, из тех, которые разлетелись в первое мгновение после взрыва первоматерии и стали разрастаться в галактики. Сегодня же мы начинаем проектировать самую большую в Ойкумене электромагнитную центрифугу, которая позволит получить материю в состоянии световых скоростей. Мы просим вас исследовать поверхность разреза Гаспры.
Димитрий продолжал сидеть в кресле и тогда, когда все отправились в бар прийти в себя за стаканчиком понимания. Он смежил веки и обнаружил себя висящим во мраке, не нуждаясь ни в чем. Простейшие движения стали ему недоступны. Он был маленькой точкой, песчинкой в бездонном и бескрайнем космосе. Никогда не испытанное прежде абсолютное одиночество легло ему на сердце. Он больше не умел позвать на помощь, нажать простую красную кнопку тревоги.
И вдруг он услышал нежный голос:
– Димитри, это я. Ты можешь ответить? Ты не спишь?
Он почувствовал толчок теплоты в сердце, и оно стало всплывать из неведомой пустоты. Вслед за ним всплывал он сам, раскрывая, словно рыба на песке, рот, и стараясь произнести слово ответа.
Его интеллект проверял, работая мощно, не случилось ли катастрофы существования. Число! подумал он, – Димитри стал сто пятьдесят третьим членом клуба невесомых, членов без тела. Загадочное священное число, бросавшее вызов ученым с глубокой древности. В него вошел Димитри, словно живое послание, которому назначалось прочесть себя самого и понять великую тайну всех.

Париж

фр@гM€нt°ы I

2006-10-13T09:00:00.000-07:00

фр @гM€нt°ы

The seim anew.

Joyce

Легко, стремительно, без тени старательности.

Человек, когда он занимается наукой, хочет узнать. Искусство же служит строительству его «дома» в мире. Его «гнезда», «кокона» – смерти? перевоплощения?

Театра в жизни больше, чем мы думаем.

Чтобы «понять», нужно оторваться от «поэта», от «художника», перестать им быть хотя бы «виртуально»; но это страшно: это значит всё начать сначала.
(самоубийство Цветаевой: она погибла в советской западне, поскольку созданный ею дом «поэт Цветаева» был разрушен в считанные часы, едва она пересекла границу «возвращения на родину». То, благодаря чему она находила внимание, поддержку и любовь, потеряло всякую ценность в условиях простого выживания. В советских джунглях «дом» не спасал.)

Делать свой «дом» из людей, из связей, из отношений вокруг написанного, подуманного, сказанного. Художник редко больше своего искусства, «еще что-то» сверх своей продукции. Она же предлог и повод к «социальному». Люди повторяют имена, повторяют, а потом вдруг поворачиваются к тем, о ком они говорили чаще других и громче: социальная связь, клеточная сплоченность прочнее.

Порывистость, независимость подпадали под нож. Тягучесть и плывучесть Ахматовой внушали меньше опасений, не зажигали тотчас государственной ярости.

Подталкивает к краю, к... раю. Заниматься вещами интересными. Приближаются некоторые еще крепкие, не старые, интересуясь результатами, а потом уже увлечены другим и другими. Солидарность имеет пределы. В последний раз оглянуться на отставшего, уже помещенного в яму. Ах, как странно и интересно умирать. Если б еще поменьше усталости из-за тесноты мансарды и вообще нищеты. Но тут уж ничего не сделаешь: попался на удочку добровольной бедности. С Богом-то она не страшна, да Он приходит и уходит, когда хочет.

Моя исключенность из жизни ведет к исключительности.
»«
((Потерял записную книжку и огорчался. Искал ее по карманам и не находил. Пока сегодня не надел вельветовый пиджак по случаю посвежения воздуха. И нашлась книжка в правом кармане. Как странно все, как нелепо! Готье, Гессе, – немыслимо читать ныне всё это, немыслимо, невозможно.))

Еще в 98 хотелось к тому подойти, к той прикоснуться, словно за пятнадцать лет одиночества я что-то потерял, не узнал вовремя. Когда не говорили – думал, что не хотят секреты открыть какие-нибудь, потому что своим меня не считают. Собирал, однако, информацию, пока не выяснилось, что просто не знают. Отдельные бродячие сведения, выуженные оттуда да из передач, случайные соображения, и всё. Однажды проснулся свободным. Никто ничего не знает. Ни ныне, ни в прошлом. Есть, конечно, некоторые сведения. Потом одни повторения.
Свобода от необходимости быть вместе со всеми.
А взятый в отдельности человек – космос. Вот почему в отдельности надо оставаться, но пока не состаришься и не перестанут звать тебя в партнеры то в кровать, то на сцену, этого не знаешь.
Созерцание своего внутреннего: там-то и обнаруживается нечто новое, то есть прорывающееся откуда-то (из другого мира, например). Бывает, отрывки речи непонятной или музыки странной пробиваются, а настроиться на волну невозможно.

Глядя в телескоп и шаря, словно слепой в своей темноте, дрожащими руками математических вычислений в далеком космосе, затем вообразить малютку-Землю глядя оттуда. Уж какой там бог-небог… песчинка, да и только. А тут тираны усы топорщат и злобно стреляют во всех, скрипя сапогами, попы ходят в митрах из искусственного волокна, загоревшие на альпийских лыжных станциях капитаны индустрии да прессы, непрошибаемые в своей глупости метафизической… ну, куда тут деться? На дачу к себе, в объятия сладкие аспирантки или уж вообще нуждающейся в евро девушки…

@

Отмена смертной казни есть косвенное признание фундаментальной несвободы человека, того, что он может быть жертвой помыслов и игрушкой инстинктов. Что же такое «он», не поле ли «битвы» дьявола и Бога? Точнее, не битвы, а взаимодействия.

«»
Авторы часто едят и пьют, и рассуждения героев привязаны к ощущениям вкусно-невкусно. Недовольство и брюзжание, что другие всё делают не так, как надо. А вот этот автор в Сибири знает, как надо: ходить в церковь, верить в Бога. Цитаты из молитв там и тут. Вот если бы они делали, как надо, то и автору было бы приятнее и легче жить. И тогда бы он похвалил. А может быть, и поругал бы за нерадивость.

Помилуйте, какой прогресс? Чего? Всюду упадок, моральный, технический, культурный. Сидишь, пригорюнившись. А потом покушаешь, и делается как-то легче. Не совсем все-таки пропало дело. Есть надежда, есть (лишь бы до ужина дотянуть).

а-а-а- @ !!!

В больнице, перед усыплением: приготовься умереть – и всё будет хорошо. Если еще нужно Ему, чтобы ты проснулся, то проснешься. 22 09

Тема секрета: выгороженное пространство (общения); «комната встречи» двоих, виртуальная интимность. Почему человек не рассказывает всё? Рассказывающий всё не интересен. Было время, когда я рассказывал всё и отвечал на любой вопрос (упражнение «безымянный игумен»; у Лествичника – Бог во всяком встречном). И люди не задерживались: ничего нового, любопытство не разбуживается, не задевается; страсть к исследованию и находкам (охотничьим) не имеет пищи среди честных, прямых и открытых. Они удобны также для подчинения, против них хитрец легко находит прием.

[Народ хочет узнать секрет и тайну, приобрести знание: об этом – успех «Да Винчи кода». Это ведь трогательно, что проданы миллионы экземпляров книги. Люди поверили искренне! ]
Подстроить выбор заведомо ложный было бы обманом. А тут в «индивидуальном сознании» человека сложился рассказ, мозаика из высказываний, не содержащий ничего нового, однако он удержал внимание «среднего человека»; произведение заложили в машину книжного маркетинга, как это делается с тысячами других. Но этот почему-то всплыл из пучины тысяч. Деньги маркетинга сделали деньги. Не обман, а коммерческая хитрость, всем известная, и удача. Обман – для культурного человека, понимающего, что тут нет ни кода, ни Да Винчи.

о0о
…в тот вечер была поразительно красива. Жаловалась на непонимание. «Чувство, что время уходит, и потом его не наверстать». В автомобиле. Остановившись вблизи набережной, я привлек ее к себе. И это сладчайшее целование. И снова. И опять. Она, кажется, ответила мне. Освобождалась ли… на словах. Легкая ирония нас обоих, пафос, китч пафосный. Возникновение «пространства секрета», наслаждение, отсутствие какого-либо «морального тормоза». Выгораживание пространства встречи с помощью секрета. Приготовление к зачатию, которое, конечно, почти всегда виртуально, продукт культуры, сублимированное нечто
!+?
Читая «Ожидание Забвение» Мориса Бланшо.

«Если ожидали чего-либо, то ждали уже не так напряженно. …В ожидании потеряно время. «Ждать» дает время, отнимает время, но оно не то же самое, которое дано илиотнято. Если в ожидании чего и не хватало, так именно времени ждать.
Это обилие времени, которого не хватает, эта обильная нехватка времени. …ожидание не дает ему времени на ожидание»

Пометки карандашом на экземпляре муниципальной библиотеки, обильные в начале, все реже к середине и исчезают в конце. Да и мой собственный интерес притупляется. Вторая часть, «Забвение», кажется искусственной, нарочитой добавкой, плодом скорее авторской дисциплины, чем творческой необходимости.
Навязала ли себя логика произведения? Начатая со вниманием, в ожидании завершения, она соскользнула в скучное и в забвение.

[перечитывая мой собственный русский перевод, мне труднее его понимать, чем французский текст, кажущийся совсем ясным. Гм.]

Осенью 05: тот жег книги, а эти, юные, жгут школы. Тот жег евреев, а эти подожгли автобус с инвалидом.

Комендантский час для подростков до 13 лет был впервые введен в городе Дрё (60 км от столицы) в 97-м и тогда же аннулирован Государственным Советом. В 2001 тот же Совет утвердил комендантский час во многих городах.
Префект Сен-Дени жалуется на растущую «небезопасность» в газете «Монд» (20 9 06). Полиция-де ловит, а судьи, мол, выпускают. Предвыборная игра.

Правительству выгодна жизнь, которую ведут десятилетиями во Франции сотни тысяч населения: страхи и ужасы, депрессии, унижения, чувство беспомощности перед наглыми молодцами, «хорошо известными полиции».
Конечно, у этих погромов в пригородах (а теперь и в городах) есть социальное содержание, в том числе «расизм по-французски», который отводит иностранцам уголок и там их оставляет. Общество «непроницаемо» для этнически других жителей; своеобразный «нормандский католицизм», перешедший в нравы.
Есть нечто совсем простое: обычная детская и подростковая жестокость, не отсекаемая, не подавляемая, вырастает в…налетчика штурмовика.
Реальные цифры подростковой преступности; юридическая обработка рецидивистов; их изолирование от подростковой среды, как часть систематической дегероизации преступных элементов.

«Серийный киллер» пишет в тюрьме книгу, уже написал, уже есть и издатель, готовый издать ее миллионным тиражом. Уже потекли у всех у них слюнки. Прокурор запретил. Неэтично по отношению к жертвам и их семьям. Все-таки приятно, что шоубиз на не весь мир могуч и вонюч.

»«
Омерзительность, как эстетическая категория: Бекон омерзителен, например. Эстетическое омерзение, как цель художника.
Это не простое отвращение, не упрощенное отвращение. Красивое и чувственное различаются, хотя оба могут быть просто приятны. Со времен Хайдеггера различается ужас и простой страх.
Эстетическое отвращение делает относительным эстетическое совершенство и увеличивает его притягательность. Уровень, оцениваемый как посредственный до процедуры омерзения, принимается после нее как превосходящий. Таким образом, произведения Бекона, Манцони, Дюшана, кое-что Пикассо (редки художники конца ХХ века, которые не отозвались на требования отвратительного), воспринятые как отвратительные, способствовали динамизму и культуре восприятия.
Не ясно ли, что слишком бедно сказать «дерьмо» или «отвратительно». Необходимо подняться от первичного движения омерзения к отвращению эстетическому. Оно не что другое, как сигнал бедствия человеческого духа, дорожный знак, предупреждающий об опасности и указывающий путь к положительному эстетизму. Вы убедитесь сами, с какой точностью, с какой остротой ваш глаз, омытый и очищенный отвращением, будет обозревать картину Возрождения.
Sans dégoût, pas de bon goût.
(«Похвала отвращению»)

Подонки, сказал «министр интерьера» (внутренних дел) по поводу двух-трех молодых людей, забивших до смерти фотографа 56 лет, на глазах его жены и ребенка. Молодые погромщики приняли наименование на свой счет.
Они идентифицировали себя с агрессорами. Чаще негативное суждение о ком-либо заставляет отделиться от критикуемых, отойти на расстояние.
А тут, наоборот, негативное суждение вызвало лавину идентификаций, возмущение.
Знать общее число молодежи в «горячих кварталах», число прямых участников в событиях, установить динамику в цифрах.
Заинтересована ли полиция иметь полную отчетность? Она бросала бы тень на ее работу, на ее усердие… Выговоры от начальства, насмешки прессы. Нет, лучше не знать всего. Как и когда-то совсем в другой стране «зрелого социализма».
Полицейский Ремо вышел на пенсию и стал охранником в Нотр-Дам. «Николя, – сказал он однажды, – если я дожил до седых волос, то, конечно, не бегая за гангстерами…» (он умер в два месяца от скоротечного рака).
В 81-м у меня украли велосипед. Очистили всю стоянку велосипедов возле станции Сен-Жорж, где пассажиры оставляли велосипеды и ехали на электричке в Париж. Мой был новый, спортивный «пежо», мечта советского детства. Потрясенный, я пошел на полицейский пост: – Здравствуйте. У меня украли велосипед. – Здравствуйте. Да, да, здесь воруют. И что вы хотите? – Заявить. – А зачем вам? (пожимая плечами) Он был застрахован? (и компании нужно заявление в полицию для установления факта кражи).
А был налет: команда приехала на фургоне, с заводскими кусачками, и взяли всю стоянку, велосипедов двадцать.
Полиции не нужна даже статистика.
Вряд ли с тех пор что-нибудь изменилось.

~
«Медиа»: порождает ли она события как отражение имевших место? Наименование, повторяемое медией, становится ли причиной события в другом месте и контексте?
Педофил Dutrou в Бельгии и дело о педофилии в городке Outreau (дело d’Outreau); скандальная известность человека сделала ли следователя более подозрительным в отношении городка? Мобилизовала ли его карьеристские устремления?
Способствовала ли известность фирмы Oréal назначению господина Oréal префектом департамента Ёр?
Повлияло ли присуждение нобелевской премии 2004 австрийской писательнице Jelinek на присуждение премии Французской Академии 2005 французской писательнице Jelinek 82 лет?
Кусочки моей коллекции.
Похоже, что кгб-фсб прибегал к приему «удвоения» имен для уменьшения влиятельности лица в публичном пространстве, делил «вес известности», чтобы известность оппозиционера «давила» меньше.

)*(
Библиотека ЛангзО (институт восточных языков). Невозможно получить журнал «Грани»: в далеком хранилище «сломалась информатика» и неизвестно, когда починят. Уж если я, автор, в 2006 году не могу добраться до собственных текстов, то что же другие в 70-80-е? Какую прочную систему замалчивания организовали левые! Как они плясали все под дудку к.г.б.! как удобны были палачам и мечтатели, и циники!

»«
Никак не выбраться, не пробиться из-под шапки бедности. Под шапкой-невидимкой нищеты.

Они играют в жизнь, как в шахматы: вон король и дама, а я офицер при них, конь, ладья. Пешка? Нет, так о себе не думается. Да пешка думать и не может, она ходит вперед.
Я-то думал, что изложено всё. А это был всего лишь конспект, набросок предстоящей жизни.

)*(
Сюжет: светский прием, встреча и разговор полузнакомых людей. Всматривался напряженно, стараясь вспомнить, где видел это лицо, этот нос, эти глаза. Называется «Прием» (гостей, переходящий в литературный). (как в повести Соковнина «Обход профессора», которая начинается утренним обходом, а кончается победой врача над больным. Между прочим, Прешак понял это превосходно (в своей книжке «Советская литература» Que sais-je ? 1977, впоследствии уничтоженной французскими властями). Впервые я почувствовал, что француз может выучить русский язык по-настоящему).

В статье критика: где они, шедевры Самиздата? Вот, например, «Обход профессора» Соковнина. Несомненный шедевр. И что же, всем известен, о нем написали, упомянули включили? Так что дело не в этом. В литературу ходят не за шедеврами. А: убить время, забыться от действительности, подсмотреть чужую жизнь, «найти себя» в персонаже. Ну, и узнать что-нибудь, пополнить образование.
Для критика интересное произведение – острие его собственного «копья», которым он пробивает себе дорогу к «положению». [торговец чужими розами – розами садовника, фазанами охотника].
Впрочем, добротное резюме произведения имеет свое достоинство в наше время изобилия и перепроизводства.

Столько стихов хороших, а читать их не нужно. И книг много, а читать некогда, потому что много других.
Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать, – и наше время занято продажей несуществующих рукописей.
Достигло в этом своего рода искусства.

Загадка свежести прозы Булгакова.
Упругости, веселья.
Тайна ремесла? Таланта.
Это интересно. А не нытье о том и об этом. О несбывшемся. О сорвавшейся с крючка рыбе.

«…Россия, в отличие от народов счастливых существованием законодательной традиции, выборных институтов и т.п., в состоянии осознать себя только через литературу, и замедление литературного процесса посредством упразднения или приравнивания к несуществующим трудов даже второстепенного автора равносильно генетическому преступлению против будущего нации». Бродский о Цветаевой, 1979.
Вот какой у меня защитник в ххi веке…Вдруг прочтет его кто-нибудь, издатель совестливый, например, да как подумает: а ведь он прав… А потом как прочтет мои рукописи и подумает: а не попробовать ли продать? И дело сделано.

Когда философы начинают говорить слишком сложно, не значит ли это, что им нечего сказать? Приходится тогда философствовать поэтам.

Некролог Надежды Мандельштам у Бродского [V]: отличный. И я помню о негодовании «творческой интеллигенции» на «Воспоминания» вдовы. Бычков Сергей приносил сарказмы от Шервинского, кажется, у которого он секретарствовал в начале 70-х. Нет-нет, мемуары замечательные, точные.
Ω

@ @ @ ааааа…

Попытки зацепить, начать полемику, войти в круг, устроиться в комфорте общения. Войти на правах победителя, завоевателя. Захватить, отхватить.
«»
Добавка о Ровнере: нет цельности, писала критика. По какому праву требовать то, чего не существует? Мы живем в эпоху обломков, господа. Ребенок дорастает до определенного возраста – и обламывается, как ветвь, в хаос «становления». Сама жизнь, господа, не имеет продолжения, кроме как у некоторых счастливцев.
»«
«‚Soliloquium‛ не написан, а записан во время моего христианского «фундаментализма», а он, боюсь, не хайвей. Это было 13 лет пощения (голодания), упражнений на самоуничижение и проч., вся программа Лествичника, Шартреза и собственных изобретений. И богооставленности, наконец. В нем есть два маленьких моих открытия: эволюция Хевы к Яхве, и повторение/отражение ее в христианстве; и смысл приснодевственности Марии. Если Бог даст – я перепишу когда-нибудь «Солилок», смягчая идеограммическую сторону дела, очеловечивая, приближая к тому, как было «на самом деле». Вообще это не произведение, а буй для памяти, когда сия начнет отказывать. В настоящем виде – это должен быть «Робинзон Крузо» со своими дикарями и пятницами, но погруженный «в историю». В конце ХХ века я жил как человек средневековья, или почти как. Время восторга и крайнего страдания. Немыслимой густоты бытия. У меня по нему ностальгия, какая бывает у бывших заключенных, уцелевших солдат, вообще переживших крайние состояния.
Ныне я жалею о своем «доверии к традиции», которая живет своей жизнью и прямого «опыта» принимать не может, хотя бы и называла те же имена. Она пересказывает, например, распятие Христа, но сама предпочитает мягкую постель и вкусную еду. Пеньковую веревку Франциска сменил шелковый шнурок францисканцев. Разница радикальная. Поразительное в том, что находятся францисканцы, возвращающиеся к веревке! (аббат Пьер, например). Но в целом «предание», храня, конечно, «информацию о начале», «начало» предает. Я убил массу времени и сил на «функционеров традиции», простых «потребителей» социального статуса, мотивируя трату времени тем, что это «новые язвы Христа», которые, подражая Ему, надо принять и нести*; сегодня я думаю, что нужно было немедленно от этих функционеров уходить (послушаться ап.Павла: «ни с кем не советуясь, ушел в пустыню»), как и от всего института (который меня никогда и не принял, опасаясь «протестантизма», сумасшествия, ереси). Но нельзя в одноместности жизни и времени «вернуться и попробовать другой путь». Подчас думаю также: нужно было ехать в Америку, следуя зову и логике радикального освобождения от совдепа – продукта Европы; я застрял во Франции среди владельцев «национального достояния», они заняты инвентаризацией имущества всякого рода, культурного и экономического. Для свободного слова и дела места не остается. Но тут насчет Америки ты, быть можешь, скажешь иначе…
Сейчас моя жизнь очень связана с психическим (только ли…) угасанием дочери Марии. С декабря месяца я шепчу иногда себе: тсс! Привык к тому, что дела не поправишь, и «плохо» стало нормой; а вот, оказывается, может быть хуже. Я как человек, который сидит на берегу и видит, что другой тонет. И ничего нельзя сделать. И даже нет минимума солидарности ни с матерью ее, ни с холодными медиками, ни с дирекцией приюта. Какой-то индивидуальный Аушвиц для одного инвалида, – говорю я себе в моменты отчаяния. Две-три женщины из персонала еще ее жалеют. Мои попытки организовать жилище в Париже, куда я мог бы привозить дочь для отдыха, не увенчались успехом, на письма мэру, премьер-министру и пр. пришел один и тот же длинный ответ на симпатичном бланке с веселым парижским гербом-корабликом: вас таких много, господин. И пока превратить ситуацию в «литматериал» не удается, а другого способа преодоления ситуации не знаю. Но вот тебе рассказать – уже кое-что.
После фундаментализма моим методом стало отсутствие всякого метода. Пишу, что в голову взбредет, принимаю любые ситуации и создаю, какие могу. Единственный ограничитель – не ранить другого намеренно…»

В приюте запрещено держать животных. Ни кошек, ни собак. Несмотря на регулярные передачи о пользе животных для больных, старых, инвалидов… Но не иметь их удобнее. Природа исправляет человеческую глупость и жадность. Филиал приюта расположен 20 километрах, на выезде из деревни в поля. Дочь ночевала там по возвращении из Лурда, и я поехал туда поздно вечером. Уже все улеглись спать, и в этой деревенской тишине навстречу шел, мяукая, котик! Деревенские кошки обнаружили приют и стали приходить подкармливаться, приручаясь…
Понятно, что дает присутствие животных: они не относятся к инвалидам иначе, им с инвалидами не скучно. Инвалиды могут проявлять инициативу к общению, не опасаясь, что их опять не заметят. Проявить же инициативу проще простого: предложить собачке вкусный кусочек.

Инвалиду приятно быть «как все». Например, в церкви подойти к священнику в порядке общей очереди. У того обычно действует рефлекс, – подчеркнуть внимание к инвалиду, и он направляется к нему сам, заставляя ждать «простых людей» и выставляя исключительность инвалида на всеобщее обозрение, от чего тот мечтает избавиться. Хотя бы спрятаться в толпе.

((*Эпизод в книге католички (и подвижницы), «разговаривающей с Иисусом в причастии»: ее включили в группу для поездки в Ватикан, она отказывается, но Иисус настаивает: «Ты должна ехать и быть на приеме у Папы». – «Зачем? Кому это нужно?» – «Мне: Я хочу туда проникнуть». – [Nicole Gaussererau] Comme un Ami à son ami, 1992.
Встретиться с ней не удалась, а книгу (анонимный самиздат) мне дал о. Пьер Магин году в 97-м, один из «священников Прадо», больной рассеянным склерозом. Николь работала с бывшими заключенными-алкоголиками. – Вспомнил о ней сейчас в Шартре, где я о ней и узнал, встретившись с о. Магиным. Как место помнит всё, когда мы забываем...))
[оказалось, что вдова Габриэля Луара ее хорошо знает! Едва я заговорил о Н.Г., как Анни принесла целых три книжки, недавно изданные в настоящем издательстве «Слово и Молчание». [Габриэль Луар был художник, особенно интересный в период своего увлечения Сезанном. А известность и состояние он сделал, изобретя новую технику витражей: вместо паянной свинцовой структуры он ввел цементную. Куски стекла как бы тонут в цементном слое.]

[одно дело, когда писатель рассказывает себе что-то новое, в первый раз, и читатель делается как бы свидетелем этого перворассказа; совсем другое – когда он хочет рассказать читателю известные вещи]

Суд, критика, ирония нуждаются в судье – Бог, публика, – чтобы быть произнесены. Если нет ни того, ни другого, остается собственное я, из которого нужно сделать слушателя, Бога, публику, раздваивая его. Это возможно писателю, но масштаб и стимул совсем не те.

За чтением Фернандо Пессоа: критикуя, бороться за место, занятое чем-то другим и другими, чтобы встать под любящие взгляды толпы. Бороться за место, чтобы получить прибыток, причитающийся этому месту.
В Пессоа есть «твердость 30-х годов», ницшеанское нечто, что-то от искусства культа плоти и язычества. (сказать ли «фашистский дух»? как-то неудобно)

Жить, чтобы понимать, понимать, чтобы жить

Предание обернется предательством: увидев, что ты готовый товар, тебя набьют бумажками денег, как чучело лисицы и птицы – соломой, и сложат в сундук и шкаф университета.
Задумавшись о своем, честный ремесленник создает произведение.

Ё +Ё = Ё
Турция, говорил бывший министр Бернар Кушнер, демократическая страна, где демократию защищает армия. Поэтому она может войти и быть «с нами». В противном случае Турция попадет в руки исламистов. Кушнер, продвигая желание «сильного класса» Франции, не замечает, что формулирует аргумент против вступления Турции в Евросоюз. Этот последний невозможен без некоторой однородности/солидарности нравов, прежде всего в отношении к политической свободе и правам личности. Если, конечно, хотеть, чтобы Европа оставалась местом развития культуры и цивилизации, а не прикрытием для все более очевидной цели финансово-политической бюрократии, – создать инструмент для своего утверждения в мире и для борьбы со своим аналогом в США. Внимание, господа: именно здесь Евросоюз, призванный, в частности, гарантировать от войны, рискует деградировать в инструмент соперничества на глобальном уровне, чреватого новыми конфликтами. И, не дай Бог, такого масштаба, что не хватит и тысячи гуманитарных организаций, подобных Кушнеровской («Врачи без границ»), где он так плодотворно проявился.
Европа не хочет 60-миллионной Турции из-за греков-киприотов. «Всего-то 400 тысяч», – с презрением сказал министр. Ай-ай, неужели турецкому господину чужд европейский, так сказать, идеал: дело не только в много и мало, есть еще идеи, принципы...
«Сколько у Ватикана дивизий?» – острил кремлевский сапожник году в 38-м.
[Тьери де Шартр в разговоре со мной: папе Пию XII сообщили о смерти Сталина, и он сказал: «Теперь он узнает, сколько у нас дивизий».]

Государство во Франции в 1936 г. усиливалось выжить таким, каким оно стало в конце XIX века. Глядя на большевицкий переворот и новое тоталитарное государство в России, стремясь избежать того и другого во Франции. Мысль очевидная: если дикости капитализма в России привели к взрыву, то нельзя ли окультурить их во Франции? Дать часть, чтобы не отобрали всё? Поделиться заранее?
Пример того, что «урок истории» может быть понят и усвоен. Правда, урок истории другой страны, России.
Инстинкт государственности во Франции был верен. И Вторая мировая и взлет коммунизма после нее вовсе не сделались «ускорителем революции», как предполагала «теория Ленина». Демократической государственности было на кого опереться: на большую часть населения, с которой «делились» 10 лет.
Совдеп развалился. Государству во Франции прямое разрушение больше не грозит. Однако наметилась перспектива, переживаемая как опасная: в других частях мира, в посткоммстранах, например, рабсила несравнимо дешевле, чем во Франции, и капитал устремился туда. Вплоть до гротеска: после отпуска французы приходят на работу, а завода нет.
Итак, теперь нужно бедное и беззащитное население. Хотя бы более бедное и менее защищенное, чем сейчас. Эта задача и стоит перед объединенной Европой, призванной объединить капитал перед лицом американского давления (реального или раздуваемого лукаво). Государство должно уменьшить свои прерогативы, свои обязанности контроля отношений капитал – население; удобно это сделать через приватизацию.
Обеднение населения тем более безопасно, что у него нет больше «возможного союзника и защитника» в лице совдепа.
Во Франции происходит то же, что произошло в России: раздел госсобственности. В России он оказался диким кроваво-черным. Во Франции он имеет «цивилизованный вид». Да и не верится как-то, что можно вернуться к капитализму 30 годов.

*
На пути к бестселлеру. И количество чему-нибудь служит: чтобы распробовать текст, нужно его минимальное количество. Минимум служит для сосредоточения читателя, приготовления ему «взгляда и слуха», чтобы он мог включиться, войти и потреблять: питать, кормить внимание; выводить из состояния ниши, инертности, неподвижности, бессмысленного слияния со средой (природы).
Так и оратор начинает говорить, а публика еще шевелится и кашляет.

Простота и узнаваемость текста – одно ли это и то же? Оставаться в пределах среднего минимального уровня знаний, даваемых школой и телевизором. Сильвия Жермен использует клише рекламных роликов, о чем я узнал из критической заметки (роман я не успею прочесть, потому что уже вышли новые романы, которые я тоже не успеваю прочесть.)
Другие вбили в голову публике мелодии, словечки, образы, а писатель пользуется всем этим, строя свою хижину тети Моти на сваях вбитых образов и словечек.

Вот карта местности. Большой город, городки, села, отдельные домики. Спустя десять лет, и двадцать – та же карта. Домов прибавилось повсюду, села стали городками, хутора селами, загустели пригороды.
Таков и мой жанр, «фрагменты». Отдельные фразы, слова вызывают и призывают подобное или противоречивое, сравнения пристраиваются рядом, восстают подробности.

Бросить публике кость банальности.

Люди, как вода, текут, куда наклонило; там-то и подставляют ведро политики, обработчики, добытчики.
@
В наше время вызвать живых к общению не менее трудно, чем мертвых.

Они молятся, они посвящают себя Богу…Познание природы, новое выражение и представление этого знание пришли из другого места. Вот где проблема религиозного сознания; вот где причина дезинтеграции веры…

[[[Мужество одного собиралось из поддержки многих. Осенью 1974-го после первой, разгромленной выставки готовилась вторая, в Измайлово. Накануне я был у Рабина. Говорили о том, что нужно пригласить известных диссидентов, например, Сахарова. С ним я незадолго до того познакомился благодаря Сергею Генкину (и в кухню вошла Елена Боннер на меня посмотреть). Оскар попросил меня позвонить Сахарову и пригласить его на выставку. Разговор состоялся, но Сахаров ответил неопределенно. У Рабина были Глезер и, кажется, Эльская и Жарких. И как все ободрились: Сахаров знает и, может быть, придет!]]].

Две странички из «Книги о горьковской ссылке» Елены Боннер.
А то ведь забывается, забылось, среди каких зверей мы жили.

*
Пригласить кого-то, как приглашают архитектора к шедевру, чтобы услышать его комментарий, – а взору открываются руины. («Руинная архитектура» 60-х годов в Америке: случайно узнал, что идея восходит к нацистскому архитектору Шпееру, предлагавшему «романизацию» городов, – возводить развалины для пущей торжественности).

Поучительно: увидеть transi (мраморная копия трупа, извлеченного из земли после 2-3 месяцев захоронения), чтобы больше не восторгаться своим телом. Эта практика распространилась в Европе в эпоху позднего средневековья, после Большой Чумы 1380 года; тогда же вошла в обиход и «пляска смерти».
Памятосмертие раннего монашества и запрещение говорить о смерти на обедах у Канта. Какое расстояние! После монахов 6 века прошло 11 веков до великого философа. После него прошло 3 века. Есть ли еще восемь веков впереди у этого гигантского безголового тела – человечества?

*
Вчера аббат Жильбер, харизматический «кюре хулиганов», по-своему рассказывал о похоронах зарезанного в 2005 году брата Роже Шюца. Приукрашивая, опуская папского кардинала. Но я был в Тезе и слышал: «Я имею честь представлять здесь...», – и перед гробом зарезанного он имел честь представлять «высокое начальство». Жильбер настаивал на том, что протестант Роже был тайно рукоположен в католические священники и что ему первому Ратцингер (ныне Папа) дал причастие во время Мирового дня молодежи в Риме… Опять эти легенды… почему не остаться в простоте вещей? Зачем суетливо замывать «пятно протестантизма»?
Мощный институт присваивает себе живую кровь, пролившуюся совсем в другом месте… Делать ли вид вместе с ним, что День молодежи и съезды Тезе одно и то же? Но вот в Тезе едут на свои деньги, а на День молодежи приходы посылают свою молодежь, оплачивают дорогу.

~
В Безансоне священник осужден за появление перед учениками катехизиса в голом виде (и никаких объяснений). В Эврё процесс над священником Вадебонкёром, склонившим подростка к соитию.

Ω
Молодая женщина рассказывала о годах студенчества. Юноша начал ухаживать за ней. Однажды весенним вечером они встретились, собираясь пойти в кино, разговаривали.
– И вдруг он стал быстро вертеться передо мной, быстро-быстро! – рассказывала она. – Очень меня это удивило.
Ее девичья фамилия была Хлыстова. О значении этой фамилии она и не подозревала.
Вдруг проступили невидимые до того нити и связи. Показались на миг и опять скрылись.
Предок ее был зачат именно после подобного кружения на собрании «голубей» или другой подобной секты. Где и зачинались «христы».
Жизнь напоминает интернетский текст, а странное верчение юноши – «линк».
Если б нашему зрению открылась страничка HTML нашей собственной жизни! Это было бы скорее всего невыносимо полным отсутствием свободы.

[откровение мне о свободе как покрывале необходимости и мучительность его]
~
Писатели все чаще производят тексты, которые как бы продолжают банкетные тосты. Наша эпоха удовольствий руководит умственной деятельностью.
Им хочется провести остаток оставшихся лет в покое физическом, экономическом и моральном. Вдали от скучных требований инвалидов, бездомных, безработных и беспаспортных, всех тех, кто истощают кассу социального страхования, заставляют занимать у банков, и кто, в сущности, не что другое, как приложение к собранию сочинений Золя в дорогом издании Плеяд. Их реальность и на самом деле сомнительна: кто замечает ее, и где? В прессе, в Национальной Ассамблее?

((((Критика тика и така
тактика критики тика
Литература поддакивания
Аплодирующий как актер))))

Pobeg ot sovremennikov

– Посидите здесь, подождите, – сказал он и вышел из комнаты.
Я последовал его примеру.
Сразу за дверью начинался лес. 20 10 04
~
Останемся живыми.
Сийеса спросили, что он делал во время террора (французской революции). «Я оставался жив», – сказал он.
Клерк в Шартре, он был автором программной брошюры «Что такое третье сословие?»
Если меня спросят, что я делал в эпоху благоденствия, в стране зрелой Европы, я отвечу так же.
Заслуги тут никакой.
Остаться живым, но не стать волком.

Французы проголосовали против проекта Евроконституции. Оппозиция эмоциональная, ответ на попытку провести ее быстро и неожиданно. Манипуляция бюрократии натолкнулась на народный инстинкт.
Язык конституции – язык мертвецов; она написана скучными людьми (Жискар дЭстен и Ко).
Этим ли языком описывать будущее.
[8 1006 Сегодня показали его соавтора, лидера фламандцев-националистов: сидит на фестивале шашлыков, сдувает пивную пену, тяжело переваливаясь, всходит в европейский парламент и произносит слова о культуре. Какой-то ужас. Кулисы объединенной Европы.]

Ω
Жизнь его интересовала с точки зрения удовольствий, и чтобы всего было всегда много, вдосталь и в запас.

Смерть. Что же другое дает глубину, если не она?
И мысли, и чувству.
Она в глубине любой перспективы.
Как подумаю, что умирать надо, скажем, не завтра, но когда-нибудь, так все останавливается, и руки к делам не идут.
Всё становится муравьиным: и небоскребы, и речи их, и потуги.
Вот ведь событие какое масштабное.
Вровень с душой человеческой.
Отделенность полная от чепухи.
И это я знал всегда.
Потому дела-то и не удавались.

’ ‛
21 июня 2005 вторник. Нормандия. Маша умирает. Директриса Куртель говорит мне по телефону о новой попытке Маши бежать из «Арша». Побег заключался в том, что она выехала на своем электрическом кресле в город и там потерялась, не зная, что делать дальше. Наконец, прохожие обратили внимание и позвонили в приют. Беглянку вернули в тюрьму.
Мой разговор с психиатром Дюжарденом по телефону: положение крайне трудное, согласитесь, нельзя ли созвать консилиум... – Ну, если мы будем собирать консилиум по всякому поводу, то времени ни на что не хватит...
М… собирается в Африку, и вот у него нет денег (он их не считает), и ему кажется, что другие во всем виноваты: увидев меня звонящим по телефону, говорит, что я могу и из будки…
Нищета должна быть терпелива, говорю я себе: из-за Маши прежде всего, ибо где же мне останавливаться, если не у М…; хуже того, смертельная жара на носу. И вообще смерть, где уже ничего не нужно.
«Праздник музыки» сегодня, и приходится возвращаться в Париж, несмотря на него.

[Получение визы в посольстве Берега Слоновой Кости для аббата К...]

((Социальное произведения: фактор объединения и обсуждения: предлог быть вместе: переживание вечности рода))

Охваченная паникой толпа в Багдаде раздавила сотни. Точнее говоря, толпа «раздавилась».

*
И еще другая мысль: как входят в сферу публичного общения, в «культурное пространство»? Через контроль и фильтр утвердившихся в нем, через «функционеров». Но возможно и другое – устанавливая постепенно собственный контакт с публикой, непосредственно, долго, с потерей [оплачиваемого] времени.

«послушного судьба ведет, а упирающегося тащит»… да нет, мы несем ее на спине под балдахином, а она нас бьет палочкой, чтобы шли все туда же. Писать или говорить об этом – не усиливать ли судьбу. Не провоцировать ли ее.

~

– Вы прожили долгую жизнь, мэтр, скажите ваше последнее слово, сообщите итог вашей жизни человечеству. – Мудрец не отвечал. Исследователь умолял. После всех трудов он требовал награды, заработка: иначе зачем этот риск и эти все страдания и опасности, которые преодолел, до него добираясь? Скажи, философ, а я скажу человечеству и получу мою честную зарплату! Наконец, тот наклонил голову в знак согласия, и ученый приблизился. Мудрец улыбнулся, поднес палец к устам и произнес: – Тссс!
(философский китч)

Неужто все так: выучили что-то однажды и повторяют до смерти? Бессмысленные попугаи? Стало быть, неслыханная привилегия – сомневаться? Они-то ни в чем не сомневаются, сомнение есть предчувствие другой дорожки мысли, параллельной или уводящей неведомо куда. В них встроены колесики, и по рельсикам они едут и катятся.

Общественное, социальное, – вот вино забвения человечества. Вместе можно торжествовать на стадионе, терпеть жару, убивать… организованно, когда убийство перестает быть преступлением.
В поисках вдохновения. Дыхания. Отдохновения. А в городе газы, жирные запахи, кал.
Отбежать в сторону – и жить, жить. Ждать, ждать. Ждать жизни. Жить ожиданием. А потом затрястись, закашляться и исчезнуть. А еще лучше уплыть в море и плыть, плыть, пока достанет сил. Потом, может, и спохватишься, захочешь вернуться, а вот уже нет, нельзя.

И куда только смотрел полковник Катушечников? Когда писательница Анни Эрно соединялась в экстазе с «русским дипломатом С.», который к ней подъехал еще в Ленинграде. Он был приставлен к группе французских писателей (уж не кагебешник ли или, как предпочитает говорить ныне Путин, чекист?) Анни открыла ему изустный способ любви и поведала о сем в бестселлере Se perdre («Заблудиться»). И она говорит еще, что нетрудно вычислить сего С., бывшего сотрудником посольства советского в 88-89 годах. Представитель уходящего мира марксистско-ленинского сумел-таки доставить удовольствие представительнице мира литературного страны капитализма зрелого.
К сожалению, многие спасители русского народа ушли уже в мир иной. Шаховская, например, показала бы несостоятельность Анни, смешивающую понятия Русский и советский. Ясно, что это разные вещи. Были, по крайней мере, еще в те годы. Анни рассказывает о том, как советский дипломат (и, небось, шпион) С. одевался после любви и всегда уточнял, в каком магазине куплена вещь: трусы – от Диора! рубашка – от Кардена! штаны – от Хертера! Как это напоминает, знаете ли, новых русских! Ах вот, откуда они! Да почему ж тогда – новые? Все те же старые, перенявшие места торговли и кражи.

~
Эксбиционизм рекламы (женского тела) вызывает острую реакцию у части населения другой культуры (арабов, например, ибо Коран не знает воздержания как цели и добродетели); разбуженная мужескость находит выход в агрессивности созревающих подростков. Спровоцированный сексуальный импульс конвертируется (сказать ли «сублимируется»?) в агрессивность. Нельзя немедленно удовлетворить его и погасить. Да импульс и слеп: у юноши переполнены семенные железы, а он почему-то затевает драку.
Нужно ли ждать взрыва молодежной преступности? В страхе перед нашествием иррационального (коллективного психоза) отдать себе отчет в том, что насаждение полового влечения чревато (да не тем). И его должно контролировать, не только пропаганду войны и расизма.

~
Умудренные опытом жизни. Опыт в основном тот, чтобы молчать, когда надо, и говорить, что надо, чтобы ни в коем случае не повредить своему положению, а напротив, увеличить, усилить и иметь все больше денег и угодий. Боже, какая скука. Какое разбазаривание жизни на глянцевые обложки, общие места, произносимые внушительно и с расстановкой, их аплодисменты друг другу и профессиональный смех по поводу предположительно острот.

~
Вторник 17-го. Усталость, устарость. Вот и все. Усилия направлены на то, чтобы сохраниться в усвоенной роли, в этом славном социальном футлярчике – где так уютно душе сидеть и откуда выглядывать. И вдруг – бац! – [взвиваются знамена], надвигается замена, изгнание из футлярчика, а потом и вообще из существования на земле сей. Как, откуда берутся дикари сталины-гитлеры, чтоб и самое малое отведенное нам время потратить на избивание себе подобных, тратить наше время на омерзение? Ну, очаровали дикари сии, но как это нашлись помощники у них, повторявшие их конвульсии на местах? Как это у них нашлись послушные жертвы? Уж не культура ли христианская к тому приготовила? О, как хочется вытянуть причину из клубка последствий.
Проблема всеприсутствия и всемогущества Бога (особенно в 85-95-х годах). При сценах насилия всякого рода, в т.ч. и моих внутренних надо мною же, наступало болезненное недоумение, меня парализующее до сих пор. Настоящего решения этой проблемы в богословии нет. Есть терапевтическое размазывание.

[[Едуард Ершоу, писатель
…стало быть, ни капли славянской крови: я сам славянин, я знаю. Китайское лицемерие, славянская лень, монгольская жестокость, – вот три источника и составные части светлого будущего. Впрочем, я давно оставил политику.]]

~
((((Приготовлялся и я, вернее, надеялся, когда мы, отужинав, покинули ресторан. Идя вслед за нею по коридору и провожая взглядом линию бедер ))))

Место определено. А теперь самый гудок и время. Слезы подступили к моим глазам и навернулись. Причина такого волнения явно не соответствовала, это правда, но ведь когда она соответствует чему-либо?

Воскресенье 16-го. О, какой напор создает желание, желающий вылиться во что-нибудь, в ухаживание, в писанину. И женские образы, когда-то милые, приближающиеся лица, юные, красивые, на нынешние фотографии которых я не решаюсь смотреть. И юные, расцветшие, старость которых я не увижу, к ним приближаясь, хочу ли просто наслаждения, или получить толику сока жизни? Мое устающее тело, его странные ночные вибрации старения, изнемогания, прекращения.
==
Крепость темы, упругость изложения, наполненность метафоры. А то все зависть к успеху, раздражение от неприглашенности. Так как теперь все от этого зависит: пригласили или нет. Даже неважно, кто. Потому что можно выбирать среди приглашений. Это как товар в магазине. В конце концов, чьи деньги крупнее, туда и пойдем. Нельзя всех пригласить. И почему так уж и нужно быть приглашенным? А? Неужто все к этому сводится, чтобы род продлевать – и отсюда все прочие удовольствия, необязательно с либидо связанные. Средние века беспокоились вслед за Библией, что органы наслаждения прямо с испражнением связаны. Если нечисто, то не трется ли в окрестностях нечистый?
Тут как раз оркестр вальс заиграл, и я бросился Клер искать среди других приглашенных. Смотрю, а ее господин приглашает к буфету, и Клер, улыбаясь, идет. Я-то знаю, что это ничего не значит. А он нет. Он-то надеется на сближение, ну, на ласки там, на объятия. Клер – социолог профессиональный, она все выспросит и даже тайно запишет на магнитофон миниатюрный, микрофончик у нее в лифчике спрятан, а батарейка в трусиках. Да, да, говорит, и пить шампанское не спешит, а тот-то соловьем разливается. До чего все-таки легко мужчина попадается в ловушки. Ему только бедро покажи, и все кончено. Все тайны выдаст производственные, семейные. Если есть деньги – отдаст.

~
Сон до одиннадцати сегодня: ленивый, одурманивающий, невозможно из него выбраться. Да и незачем, жизнь как-то кончается постепенно.
А если никому не нужно, то зачем и разговаривать. Можно просто смотреть.

Млеев Глеев Юрий Клеев Тлеев Саша Хуянкин, дипломат
Степан Цар, писатель американский.

~
Повесть о напряжении. Юноша видит: соревнование в питии водки, окно, откуда слышались буги-вуги, разбили дружинники кирпичом. Встреча космонавтов на проспекте. Пиво, сосиски, толпы. Дураки. Неужели все дураки, а я нет? Все эти десятки тысяч не правы, а я один – прав? Стало не по себе, но свободно. Красавица Наташа Блохина, Эльвира и гуляние с ней, революция и листовки. (61-62, выпускной десятый класс 672 школы)

Тогда мы организовали революционный кружок. Официально он был философским. Вошли в него Паша Леонов, Юра Берлин, Коля Евстафьев. Кандидатом были, того не зная, Витя Ясновский, еще один соученик по прозвищу Гигант, школьный поэт Женя Фридман. Целый год мы изучали, как могли, философию. Я ездил особо в библиотеку Исторического музея читать – а точнее, бороться с полной непонятностью – Гегеля и Канта. На чтение их подвигнул… Ленин. Он был ближайшим по времени теоретиком революции, узурпированной Сталиным, а ныне партийной бюрократией…
Пора переходить к практике! Народ ждет нашего слова, нашего первого шага! Была составлена листовка «Обращение к честным людям». Ее взялся размножить Юра Берлин, потому что у его бабушки Сибор была пишущая машинка.
Надо же такому случиться, что Юрина мама собралась его брюки постирать и нашла проект воззвания в кармане. Когда Юра пришел домой, мама упала перед ним на колени и заплакала:
– Юрочка, тебя посадят вместе с твоими товарищами, и не только вас, а и все семьи! И меня, и бабушку! Пожалей твоих родных, Юрочка!
Проект обращения был уничтожен на месте, и Юра дал слово выйти из страшной организации.
Крайне смущенный, он рассказал обо всем на экстренном собрании кружка. И заявил, что дал маме честное слово.
Событие произвело на остальных угнетающее впечатление. И как-то всё раздробилось, засохло. Борцов непреклонных осталось двое, Евстафьев и я. Мы стали склоняться к легальным, заведомо половинчатым формам борьбы… Выпускать стенгазету с острыми проблемными статьями… И действительно, потом приехали из Роно ее снимать, запрещать. Завуч по прозвищу Чума остановила меня в коридоре и сказала, смотря злыми глазами: «Вы, Боков, иронист!» Самая, впрочем, отважная корреспонденция была с Малой Вузовки, 4, где тогда располагался союз баптистов и адвентистов. В большом окне был встроен витраж с надписью: «Бог есть любовь». Такой экзотики в стенгазете советская школа вынести не могла.

Что не помешало мне записать в дневнике (и чего стоило прятать его от мамы!) в 62-м: «через десять лет мы будем у власти». Кто такие «мы» я не знал. Но где-то «мы» были, и начал их искать.
Спустя десять лет уже многие погибли, арестовались, а меня, как рыбу, подводили к сачку тюрьмы, потом эмиграции.

Под влиянием Герцена я пошел искать «наших» в университет. И сразу напал на диссидента: документы принимал Владимир Жучков, имевший отношение к «делу Панарина», рисковавший исключением… «Не так всё просто!» – начал он мудро, когда я сказал ему, что пришел искать истину. А мог бы прыснуть в кулак.

оОо
(Встреча с девушкой была случайна, а последующее вслед за этим необходимость: пришли к нему, уселась в кресло, а он вдруг заметил черные полоски резинок под светлым платьем, и еще рельеф лифчика. Женщина сводит мужскую сексуальность к нулю, вернее, приводит к нему, точнее, в него.
– Ноль, ноль! – закричал он, закрыв лицо руками.
Баллистические, простите, фаллистические расчеты. Тьфу, черт, фаллические. Извините, фаталистические. Просчеты.
Знал он и то, чего другие не знали, например, о Будде. А знание, как известно со времен египтян, дает власть.)
~
Тоталитаризм – реакция рода против индивидуализации, вот и все. Против атома личности. Мы вышли из эпох корней и ствола, мы живем в эпоху кроны: миллионы отдельных листьев. И напрасно стремятся листья объединиться, сделаться ветвью. Напрасно ствол хочет стряхнуть с себя крону ужасами революций. Нужно дождаться осени и зимы, которую листья не переживут. [за чтением цитаты из Шопенгауэра]

Наша бедность граничила с нищетой. Мама работала в институте прогнозов, мы жили в восьмиметровке при кухне большой квартиры в Уланском переулке. Шесть семей. И вот мама решила готовить кандидатскую диссертацию. Полагалось сдать экзамен по философии. В доме появились неожиданные книги, в том числе философский словарь. Розенфельда, если не ошибаюсь. Розенфельд и др. Там можно прочитать, например: Декарт. Крупный буржуазный мыслитель, идеалист, деист… и так далее. Шопенгауэру полагалось определение более смачное, реакционный мракобес. Удивляющие ныне выражения, а тогда привычные, слышанные по радио и в газетах. Но Розенфельду и др. пришлось сформулировать идеи мракобесов, прежде чем их «развенчать». И тут открылось много интересного. Когито эрго сум… а ведь правда, какое еще может быть доказательство моего бытия? Ну и новость для советского школьника! 58-59 годы, мне 13, 14 лет. Из-под советского мусора выглянула странная, чудесная действительность, где не было команд и речей, и люди спокойно говорили свое. Не боясь. Где не было ни сталинов, ни партии с ее дурацкими съездами. В какой-то другой части света, не похожей на нашу.
~
Алхимия объясняла материю через чувства, – симпатия, вражда металлов, любовь элементов. А химия объясняет чувства любви и вражды движением молекул в нервной системе.

Уроборос: змея, кусающая себя за хвост.

@

нельзя вернуться в прошлое, и прошлое позвать с собою тоже нельзя

В бассейне разные сюжеты: мускулистый негр и крепкая японка, замечательные пловцы. Вот история их любви, желательно трагической.[…]
Или вот еще: дочь нового русского приезжает в Париж, влюбляется в богатого француза, предпринимателя аристократического происхождения. Она ему не пара, но сердцу не прикажешь. И мафии подмешать, и Анни Эрно. Замешать на мафии квас сей. Пруста подсыпать, похрустеть для приманки. Тетка де Кра… объясняет ему историю русского займа пополам с Дягилевым.

(((журналист Макава, любитель жестокой кухни, писатель Тлеев, брат композитора Млеева. Звонко и занятно говорил чепуху.)))

Просыпаясь, утром, вспомнив о воспоминаниях Солженицына. Там было братство, а по выезде оказалось, что лидерство. Надежда на братство обернулась реальностью лидерства, осложненная тем, что лидеры имеют наилучший доход. Вот причина «войн в эмиграции».

@
Почему-то о «Яблоке»: Явлинский – талантливый политический мыслитель, конституциалист, законник. И однако он склонился к интеллигентской оригинальности, почти капризу: само наименование партии обозначило тупик, если не было главным препятствием, ибо это название перформанса, а не партии, оно слишком забавно и потому ложно, то есть не соответствует цели – объединить людей для определенной задачи; перформанс кончается. Они смешали жанры.

Группировки, схватки. Значение аргументов невелико. Нужно, конечно, обсуждать. Но помнить, что все споры и разговоры суть времяпрепровождение обреченных. Помнить, но не настаивать. Не связываться с глупцами. И резких обозначений избегать.

Ваня Ножевич
Рассказы о напряжении.
Применение жизни

Ω
Она быстро мылила голову обрубками рук. Целой была только правая нога. Три другие конечности, ампутированные, разной длины. Это отсутствие симметрии в искалеченности усиливало ощущение беспорядка тела, внесенного катастрофой (автомобильной?). Меньше тридцати лет, симпатичное и недосягаемое лицо. В первую встречу я предложил включить душ, вообразив, что ей трудно дотянуться до кнопки. Она вежливо отказалась, по ее лицу прошло выражение приветливости. Она передвигалась, скользя по полу на ягодицах, а в гардероб ее уносил мужчина, быть может, ее отец.
Ее присутствие меняло пространство: иной масштаб жизни: память об иных измерениях жизни, выходящих за пределы узенькой нормы. Узость и теснота нормы. «Аномалия», «исключение», возвращающее реальности полноту.
Плавала и ныряла она великолепно, стремительно, словно дельфин. В плавании она обретала неповрежденность. Полноту телесности.
(из встреч, которые меня… ют.)

(дочь тоже любит воду, в ней мертвый вес тела уменьшается, вода ее немного освобождает)

фр @гM€нt°ы II

2006-10-13T08:57:00.000-07:00

Делёз в конце книги о Фуко говорит о «романе Фуко». Это и есть особенность «философских» систем и причина их множественности. Оригинальность любой ценой и литературность композиции… нет, экспозиции. Philosophie romancée. Философская фабула, фабульность подхода. Как у Кафки: несколько фантастических посылок, и затем «логичность» вывода из них (если насекомое, то уже нельзя показаться в салоне, нужно прятаться, трудно переворачиваться, и тдп.) Писатели для сравнения: Гоголь, Чехов, Белый.

Замечательная «диаграмма Фуко» (линия внешнего, стратегическая зона, складка), напоминающая… рисунок зада. [у Фрейда нашелся Vaterarsche!] Поразивший его образ когда-то? Потребность существа сказать о нем, его выразить, но «приемлемыми средствами» философской диаграммы?

Структурализм, как попытка обрести позвоночник, опору в понятиях, а приобрели панцирь… Грегора Замзы.

Ω

Рисунок в книге Хуана де ля Круза (Иоанна Испанца) «Восхождение на Кармель», похожий чрезвычайно на женскую утробу и влагалище; в сущности, это путь рождения ребенка. Воспоминание? Rebirthing?
Рождение новое, реализовавшееся в истории заключения монаха-реформатора: тесная келья-камера (Утроба матери), его побег (Рождение) с помощью веревки, сделанной из простыни (Пуповина), оборвавшейся (как же иначе?); при падении он повредил ногу (Травма рождения?)

Вдовина переводит «работа скорби», а Рыклин «работа траура». У Вдовиной лучше перевод. Верно, фамилия помогла.

Культура ныне предлагает не норму, а загадочность как условие; [норма загадочности, мера загадочности]. Вместо принципа нормы пришла загадочность жеста художника. Он источник нормы. Античный потребитель сказал бы о «Давиде» Микельанджело: голова дб меньше. Ныне вопрос ставится иначе: почему художник создал голову большей величины, чем нужно бы? Что он хотел этим сказать? Что хотело сказать его подсознание?

Призрачность очевидности, бедность простого взгляда, поток множественности, упадок единственности.

Начать…нет, лучше закончить статью фразой: Ошибка Фрейда состояла в том, что частный случай «невозможности подражания отсутствующему отцу» и вызванного этим невроза/психоза он возвел в общий принцип обязательного «эдипова комплекса». (Рикёр обратился к теме отцовства в Ветхом и Новом Заветах и тем не менее прошел мимо, не видя соперничества и взаимоисключения подходов «комплекса» у Фрейда и «подражания Отцу» у евангелиста Иоанна.] Прошел мимо, идя на поводу у Фрейда.
Дилетантизм помогает оставаться свободным.

Субъективизм в искусстве, а теперь всюду: оригинальность философов, поэтическая метафоричность мышления, посылки-метафоры – и последующее развитие. Кафка, Лем, Бредбери в этом смысле коллеги Хайдеггера, Фуко, Делёза, Рикёра. Множественность философий, преходящесть понятийных аппаратов.
Не смысл, не мудрость, а проблема номенклатуры понятий, усложняемая инвентаризация наименований. Фуко и другие: не понимание, не продукт, не добыча охотника или путешественника, а социо-культурное пространство существования своей личности. Выгораживание места себе. А подлинный путь в забвении себя: иначе как заинтересоваться общезначимым?
Впрочем, полнее всего исследуется «мое общезначимое». Может ли быть интересно, если «меня там нет»?

((Изабелла Клопонин, Жерар Дюпонов, Саша Дюмасофф, Ванюша Дюмасов))

Подчиняясь «законам карьеры», начитались Маркса в эпоху его политического присутствия во Франции и теперь не знают, что с ним делать: не выбрасывать же начитанное, можно ведь тридцать шестую книжонку написать или статейку, детишкам на молочишко (за чтением Рикёра).
А Ницше откуда? Искали секрет немецкого усиления. Также и советского. Стали читать Ницше и Маркса и зачитались: уже колесо университета въехало на эту колею на долгие десятилетия.

ждал с нетерпением ночи, чтобы поразмышлять
писать что-нибудь, значит требовать к себе внимания
наши мертвые и наши смерти, эти сдвиги и перемещения, нашего тела и наших источников вдохновения, питания, корней. Всё выливалось в мгновенный кристалл, дрожащий, несуществующий, но такой прочный, что он выдерживал долгий взгляд художника и перенесение на бумагу. На поверхность. Приобретение объема. Инкрустацию в длительность.

Я начал по-настоящему работать, когда вокруг не стало современников. Дружбы брали у меня много времени и сил. Интересно, что у меня было много друзей, не интересовавшихся моим искусством. Или ничего не понимавших в нем. Впрочем, это одно и то же.

…голова Давида побеждает. Первое впечатление сменяется безразличием привычки и потребностью конформизма. Вес авторитета: это все-таки промах Микеланджело, а не ученика, или уже и не промах, а загадка и тайна, насос университетского водопровода исследований (для орошения пустыни безмыслия, для функционирования завода культуры).

Отель Frantsia.

Художник творит, мыслитель классифицирует. Эти два занятия свойственны двум разным психическим наборам. Они понимают друг друга? Почему интересны объяснения живописи не умеющими рисовать? Художник становится «рукой»? Художник не понимает философа, а философ понимает произведение художника. Не может не понимать, ибо понимать – его профессия. Узкая пропасть межу ними, незаметная, позволяет переходить легко туда, к художнику. Что бы художник ни думал, о нем уже сказано. Он часть природы. *

Абсурд, говорите вы. Абсурд должен иметь «смысл», сквозь него должны узнаваться посылки, известное, связи.

Ницше мог «восставать против Бога» и иметь ответ общества; реакцию если не Бога, то все-таки Его защитников. В наши дни восстание никого не заденет, оно упадет в пустоту, на него нельзя опереться, как можно было «опереться» на «восстание» в традиционном обществе.

Stendhal : La beauté n’est que la promesse du bonheur. (Красота – не что другое, как обещание счастья)

Художник разглядывает мир, историк разглядывает художника. Художник – свидетель или мыслитель? Фотограф состояния мира – или участник его драмы? Автор или исполнитель роли? То и другое?

Кульбак тяготеет к онтологии...
Современность психологична. Современный художник увлекает искусство в свою катастрофу жизни.
Кульбак создает дом-крепость-поплавок своему я.

Видеть себя повсюду. Исторический взгляд невозможен. Лесть и ложь искусства – современный человек – видит себя в прошлом и в любом месте земли. Современность сделала себе зеркало из всего. И наказание известно, какое: узнать нового больше нельзя. Век-нарцисс, жалка его продукция: лесть потребителю, чтобы тот увидел себя, узнал и купил. Потребитель оплачивает свои полупортреты, карикатуры. Ходят на концерты, чтобы послушать собственные аплодисменты.

[На концерте индийских музыкантов: перед началом просят не аплодировать ни во время, ни после. Недоумение и молчаливое недовольство публики: дуновение холодности в зале. У нее отняли роль!]

Целью было сообщить об открытии, а ныне оригинальность во что бы то ни стало и самовыражение. Произведение живет миг удивления зрителя.
Вылезти из толпы: когда-то естественное ожидание и живое любопытство создавали «знаменитость», и «потребность» в ней, покупку, товар; ныне «оригинальность» присваивает себе «известность» и затем предлагает/навязывает свой товар, часто ненужный. Параллельно угасала вера во второй шанс (загробный), всё сгустилось и сузилось до «этой жизни»; социальное: требование к себе особого отношения, завоевание его как гарантии от смерти через растворение в миллионах (в человечестве, в бессмертном ч.)

Жизнь на эстраде, в мгновенном фокусе взглядов миллионов. Другого бессмертия не стало. Если где еще и уместно «одинокое созерцание реальности», то лишь… в науке? Это создает новые жанры и диктует изменение старых. «Как можно чаще обращать на себя внимание». 2-3 книги в год, соревнуясь с прессой, живя сегодня, ибо завтра забвение.

Начать интересным писателем, продолжить плодовитым, состариться заметным, умереть видным (и богатым). И года два гнить в могиле, и бальзамироваться в диссертациях.

Отрыв науки от предмета. Созерцание произведения, анализ «интереса» и «скуки» (собственных); интерес и скука коллег, спор вокруг впечатлений, единоборства лидеров и войны партий, бытие в ином социальном теле – университет. Место в науке и место на кафедрах и в центрах исследований. Типология подходов, связь с предшественниками. Доля «инкарнации» истории и персонажей искусства.

Гегель – это Гераклит сегодня, Сталин – это Ленин сегодня, Э.Фор – это Ренессанс сегодня.

Группы – лобби – школы. Школа, как лобби. Интересное, как пища восприятия. Интересное как конвенционализм/конвенция школы /=китч (и особенно конвенция как традиция, пока предмет интереса, анализа и исследования не утрачивается).
Образ видимого мира проходит, другая группа и школа предлагает свое (или новое) описание «образа мира».
Смысл и значение отрицательного, неинтересного, – катализатор защитной реакции культуры; инвентаризация переосмысливания, воскрешение забытого подхода (Кульбак). Ремесло одиночки перед однообразием фабрики шоубизнеса (коммерческий идеал и предел современной культуры).

Сомнение И терпимость, всегда вместе, супруги сердца. Ибо как судить сомневающемуся? У него нет закона для сравнения. Впервые увиденное/усвоенное/понятое отвердевает в непреложное/истинное. Неофиты должны быть фанатиками. Сначала они камиказы, а потом жизнь, омывая, размывает кристаллы усвоенного впервые увиденного.

Ее отец зовется зовется сомнение, сама она – терпимостью. Если они поселились в сердце, оно перестает судить. И пытать. И надуваться.
Сомнение не убивает. У него нет гильотины закона.
В нем нет куска железа под названием убеждение.
Оно не стреляет свинцовыми истинами. Свинцом ваших пуль. Пулями ваших калашниковых. Калашниковыми ваших камиказов.
Жизнь есть сомнение, ибо она хрупка неуверенна цветуща уязвима.

[перевод с французского, не иначе; по-моему, пора изменить написание камикадзе на камиказ, – грузинская фамилия здесь совсем ни к чему]

[Из «Книги Последствий»]
Вот твоя жизнь, поэт. Ты питаем вниманием слушателей и женщин; оно густеет вокруг тебя, а ты беззаботен.
Ты внимателен, о поэт, ко вниманью других, ты замечаешь, едва оно разрежается, словно воздух в горах, и когда ты на вершине, ты позабыт.
Ткань, о поэт, твоей бархатной куртки – твоего рабочего костюма, вытирается, блекнет; рвутся нитки дружб, все реже рукопожатия.
Ты был, о поэт, убежищем надежды, автобусом душ современников; они жили вместе с тобой, и вот проходят они, и ты вместе с ними проходишь.
Не сдавайся, о умирающий, говори твое слово, сопротивляйся до последнего слога молчанию небытия.
(перевод с французского)

Привлек внимание, в центре его, угасание внимания, забвение, – путь писателя. Прореживание социальной ткани вокруг стареющего и уходящего. Писатель – «выразитель чувств» некоего количества современников, они живут вместе с ним, и вместе с ним проходят. Упорствовать, умирая.

Самодовольство побеждается смертью, глупость – старением: приближение смерти вызывает панику, и это уже умнее и плодотворнее докладов и статеек о «роли и культуре». Незначительность и пустота событий: наполнявшихся прежде моей энергией? А теперь, когда с энергией стало плохо, обнаружилось, что я кормил собой встречи, а не они меня? Вампиризм культуры, давно его подозреваю. (Интуитивно схватить, а потом развивать и доказывать. Самое интересное – схватить, то есть увидеть если не причинную, то хотя бы логическую связь).

Добро должно быть с кулаками, сказал кто-то из них. Без кулаков не наживешь добра, неизменно прибавлял Веня Волох, житель московской интеллектуальной трущобы 60-х годов, переселившийся впоследствии в Бершеву. На днях узнал от Иры Голубкиной-Врубель-Гробман, что он умер.
Он жил в «квартире гостиничного типа» возле Автозаводской. Комната 8 метров, крошечная прихожая-кухня, туалет с сеткою душа над головой. Все было крошечно и рационально (вероятно, плод бреда Корбюзье).
Вениамин преподавал начертательную геометрию в Люберцах, в машиностроительном техникуме. Писал «Уединенное от комитетов» и «Повесть о зеленом человеке», которые я переправил ему в Израиль, после его отъезда.
Мы увиделись в Иерусалиме в 1986, а потом в монастыре Иоанна Предтечи в Эйн-Карине, где я проводил великий пост 87-го. Туда он приехал с женой из Бершевы, и мы провели вместе вечер. Устроить их на ночлег мне не удалось.
Куда девалась его московская вальяжность, самоуверенность, даже, пожалуй, и хамовитость (сею он оттолкнул множество людей, иные его почти возненавидели за грубые шутки и жирный смех).
Ошеломление стояло в глазах его. От моих разговоров об обращении он пришел в ужас.
Я был его прошлое в течение десяти лет, пока мы не виделись, и вдруг оно, застывшее в памяти навсегда, изменилось в мгновение ока.
– Ну и отделали они тебя! – бормотал Вениамин. Мы сидели в кафе автобусной станции.

В 1969 мы оказались в Коктебеле. Сняли комнату на полпути в горы, в доме лесника. Компания соединяла крайности: моя мать и – Губайдулина, Вениамин, его сослуживец Куликов – любитель-фотограф. Соня, впрочем, отделилась и устроилась в палатке на краю зарослей кустарника. Мама собирала кизил для варенья и готовила.
Мы с Вениамином ходили купаться и охотиться под водою на рыб. Заскучав от невезенья, он купил у рыбаков большую кефаль и проткнул ее стрелою ружья.
– Да, поохотились, – с небрежной важностью говорил он встречным. Удивление и восхищение их Веня пил, как мед. И трогательно, и смешно, и детское, и театральное. Большая часть Вениамина была в этом.
Я обрил голову и снова стал у местных детей «фантомасом». Однажды возле ларька с «сухоньким» (винцом) ко мне пристал местный Шерлок Холмс из отставных военных.
– Тю-тю! – поднялся он мне навстречу. – Мы тебя давно ждем! Вот ты и появился!
Он приблизился, нащупывая что-то в кармашке рубашки. И вытащил…десятирублевую бумажку! (На ней печатали Ленина.) Разворачивал ее, сослепу или спьяну, словно то была фотография.
– Что, отец, похож? – громко заговорил и засмеялся Вениамин. – Смотри, дождешься, заметут тебя с таким розыском!
Шерлок Холмс смешался.
Вениамин, как обычно, сделался «своим» и в доме Волошина, и среди его завсегдатаев.
Виноград, жарящееся мясо, вино. Мазание тел килом, или глиной, имевшей репутацию лечебной.
И свежая новость из-под глушилок: американцы высадились на Луне!
Утерли нос нашим каннибалам.
Иногда мне удавалось оставаться одному и писать «Город Солнца», начатый еще в Москве под Вторую симфонию Малера.

У Волоха был «тайный сад», как говорится, а именно, маленькая отборная библиотека из редких и исчезнувших книг. О ней почти никто не знал, а у меня была привилегия брать книги на дом! Тынянова и формалистов, Белого. И этот склонный поглумиться человек вдруг превращался в нежнейшего любителя поэзии, читавшего наизусть Иннокентия Анненского…

Году в 94-м ко мне в пещеру под Парижем пришла бандероль из далекого Израиля. Вениамин прислал книгу, изданную за свой счет. Но мои настроения были уже совсем другими: активно избегать всякой иронии, «белозубого смеха», как советовал устав св. Бенедикта. Экземпляр сгорел в печке.
Вероятно, книга когда-нибудь всплывет.

оOо

Искусство с чего-нибудь начинает (или… отталкивается: и уже плывет и живет самостоятельно) от окружающей, с позволения сказать, действительности, от обязательности ее изображать, от интерпретации реальности другими методами (физика, фрейдизм…), от увеличения или уменьшения веса или места художника в обществе; художник – персонаж многофакторный и многовекторный. [Вектор и фактор. Вектор Виктора.]
Множественность интерпретаций картины говорит, что критик пользуется своего рода искусством; искусством от искусства. Интерпретация, развиваясь, стремится обособить предмет своего внимания, обрезать канаты реальности и навязать свои, чтобы вести искусство туда, где его удобно использовать в интересах «цеха культуры», университетской карьеры.

Похороны знаменитости. «Присутствовали коллеги, любимые женщины, политики. И около трехсот анонимов», – сказал по радио журналист. Тоже аноним, об этом не подумавший. А у меня здесь они все анонимы...

Люди не знают, что социум – это навоз, на котором вырастает цветок, получающий имя. Франциск Ассизский вырос на почве католической церкви.

[Сон сегодня: о прорастании. Одолевая среду, удерживание сверстников, прорастая сквозь быть как все, а что скажут другие, недовольство родителей, глупости дедушки и бабушки, сквозь опасение быть непринятым, уволенным, отлученным, сквозь не успеть и не попасть, сквозь одобрение и требования повторений, сквозь использование другими твоей жизни, времени и энергии как материала для строительства их собственных жизней, сквозь страхи смерти и желание утешения, сквозь угрызения совести, сквозь сострадание… стоп: прорастание сквозь камни и навоз общества до сострадания… 27706 расти к солнцу сострадания]

Ну хорошо, ноосфера. Архетипова грибница [гробница?..] с грибами индивидуального сознания, имеющего своего носителя – человека с конкретной головой. Но еще безымянен. Учтен лишь статистически. На этом видимом невидимом слое вырастают люди с именами. Участие во власти начинается с какой-то степени известности – но какой? Впрочем, есть и безымянные носители власти, – чиновник, готовящий доклад и решение для министра.

История образов: история мотиваций их создания. Фиктивность мира образов, фиктивность единства искусства: оригиналы и репродукции, во-первых. Критики не говорят всегда, каков объем виденного ими в оригиналах. История искусства существует в голове критика.

Облачко на лице, морщинка от смеха

Причина была не в разной эстетике, когда меня не принимала команда «Континента» в 80-х. Оказывается, дело в дележке денег и влияния: чем меньше чужаков, тем больше у своих. Бетаки в мемуарах объяснил обстоятельства. А я тогда беспокоился и сомневался, впадал в депрессию. Откуда же у меня эта иллюзия братства? Надо было быть своим, а это совсем другое. Впрочем, ранимое легко (раздутое, легко доставаемое, юношеское) самолюбие тоже непременный участник непримиримости.
«Присоединись к ним, и ты увидишь расстояние между тобой и ими», говорит Порхиа. Однажды у меня это почти получилось. В Венеции, во время пресловутого Бьеннале 1977, я гулял в одиночестве, наслаждаясь своей взвешенностью в незнакомом городе и языке улицы. Вдруг из-за угла донеслась русская речь. Басовитый голос сказал: – А наши бабы набрали тряпок! – Вышла группа людей, говорившим был Галич, с ним Максимов и другие. Мгновенный испуг пронзил меня: сейчас они увлекут куда-то, в грубое, пошлое, говоримое уверенными басовитыми голосами. После здравствуйте мы расстались, и я почувствовал облегчение.
Конечно, с ними у меня было общее отвращение к западной левой интеллигенции, мечтавшей на своих виллах о светлом будущем в Москве, а здесь старавшейся замолчать нас, «реакционеров». Да и обобрать при случае.
Но их эстетика, вывернутый наизнанку соцреализм «Континента», привычка захватывать, голосовать, контролировать…
Несовпадения с первой эмиграцией были другого рода. На рю Дарю осенью 75-го, в начинавшейся депрессии. Свой я или не свой?
– Николай Боков… так, так, хорошо. – Улыбаясь сладко: – Скажите, а как вас… по батюшке?
Не понимая, что это проверка, я сказал: – Константинович.
– Ах, ну конечно, ах, как хорошо!
Случай повторился, я начал догадываться и однажды тоже проверил.
– Простите, как вас по отчеству?
– Абрамович.
– О! – Улыбка разглаживалась и переходила в озабоченность:
– Ну, ничего, ничего, это бывает! По крайней мере, вам удалось уехать!

Для Шаховской и ее круга это было не важно. Патентованные русаки, иногда с монгольским разрезом глаз, над нею подшучивали, передразнивая за спиной и намекая: «Г’усская мысль». Ее сито было другим: русский и советский. Чуть что – «да он советский!» В минуту благожелательности она говорила: «В чем вас нельзя упрекнуть, Коля, так это в советском языке». Моя сочувственная рецензия на книгу Аркадия Белинкова понравилась Милорадовичу, и Шаховская не могла ее не напечатать, но снабдила ее в газете шапочкой «свободная трибуна», чтобы отвести от себя обвинения в «антирусскости». И стала меня в ней подозревать.

– Как вас по батюшке?
– А если Вас по матушке?

Ныне конформизм – быть ни на кого не похожим. Чрезмерная похожесть на творчество современника будет подражанием; допустимо «влияние» отдельной черты, не более. Похожесть Кульбака на старых мастеров: его мастерство не позволяет говорить о конформизме. Нет «эпигонства», ибо «корпус живописцев» слишком удален во времени. Спустя несколько веков может ли быть подражание? Нужно ли говорить «воскрешение»? воскресизм Кульбака?
Кульбак – как воздушный шар, повисший над современным городом, над полем боя индивидуальностей. Его удерживают привязи, но нет к нему лестницы. [Лестности. Лестница лести.]
Впрочем, у него своя сверхзадача: достичь безупречности совершенства. Стать автором рисунков, подобных тем, которыми однажды кто-то восхитился рядом с ним, он услышал и позавидовал. Мб, сыграла роль и цена на работы старых мастеров, это всемирное соревнование банкиров вокруг искусства и захлебывание медии всего мира по поводу небывалых цен. [Финансовый паразитизм.]

Проблема собственного благоустройства в мире.
В благоустройстве нет ничего дурного? Оно сопряжено с самодовольством, пускай. Оно хочет сохраниться и избегает всякого риска конфликта. Прогоняет мысли и хотения, возникающие спонтанно в глубинах личности. И вот еще один одинаковый: на вернисаже, с бокальчиком в руке, произносящий пустяки.
Будучи рассеянным, делаешься одиноким. И тогда ищешь дополнений, контактов с другими психеями, если избегать слова душа. Сосредоточенность требует всего человека, она отрезает ненужные аппетиты. Возвращается мужество к жизни. И надежда на выживание. Разумеется, на выживание окончательное, после исчезновения тела. Выживание моей души вблизи Бога. (за чтением Витгенштейна)

…спустя много лет попал в музей Помпиду. Современное искусство: почти сплошной мусор. Аседиа, или «полуденная тоска» 90-го псалма, возникающая у меня от него, как от уже слышанного анекдота. Даже Шагал и Кандинский потускнели по сравнению с памятью о них… А уж остальное… Пикассо со своей халтурой треугольных женщин. [Жирар взял отсюда идею треугольного желания?]
Омерзительность случайных форм. И однако, чтобы сказать: это мусор, он должен быть произведен. Заполонивший всё, он не обходим (глагол обходить). Надо его обойти и не оглядываться.

Чтение о системах эстетик. Как и философий, их много, они сродни искусствам, они следуют за искусствами, они вторичны, их задача рефлектировать стихийное и наводить порядок. Инвентаризировать.
Искусство об искусстве.
У острия должно быть основание, иначе оно сгорит.
Сталагмит, как образ культуры: собирание вокруг мест и личностей, где «капает» сверху, со свода. Острия, простертые «вверх». В местах ожидания. Как они возникают, места ожидания? Возникают или всегда есть и лишь обнаруживаются, но только тогда, когда делаются заметными?

Прореживание социальной ткани вокруг стареющего и уходящего. Писатель – «выразитель чувств» некоего количества современников, они живут вместе с ним, и вместе с ним проходят.

Незначительность и пустота событий: наполнявшихся прежде моей энергией? А теперь, когда с энергией стало плохо, обнаружилось, что я кормил собой встречи, а не они меня? Вампиризм культуры, давно его подозреваю. (Интуитивно схватить, а потом развивать и доказывать. Самое интересное – схватить, то есть увидеть причинно-логическую связь).

Как странно, что женщина с такими бедрами читает книги.

Он запасное я; и однако, мне совсем ни к чему, если б он отправился в гости к Флёрис! Нет, нет, тут что-то опасное: не зря голова начинает болеть.

Особенно хорошо удавались ему ужасы. Чтоб помрачнее было. Побезнадежней, пытают там или режут, и в чалмах ходят, глазами сверкают, Богом грозят и бомбами. А чтоб повеселее – нет, не получалось.

Князь Оранжевый.

Иов и его навоз, Гоббс и его Левиафан, Вольтер и его Кандид, Робеспьер и его гильотина. Наполеон и его треуголка. Сталин и его сапоги с усами. Гитлер и его крематорий.

Известие о том, что и Сталин писал стихи, вызвало у него тревогу. Тем более, что, по мнению не только его соратников, но и объективных специалистов, стихи были, как бы это выразиться, замечательными.
Больше того. Стало известно, что и председатель Мао писал стихи и занимался каллиграфией. По мнению немецкого телевидения, вклад кормчего в сокровищницу Китая значителен.

-- А вы говорите – людоеды. Во-первых, каннибалы. А во-вторых, Ганнибалы. Что, съел?

Возились четыре года, использовали химический и спектральный анализ, расслоили бумагу с помощью электроники, а потом снова собрали воедино. И вот читаем: [поку]шали хорошо. Князю Болконскому нездоровилось, вид облаков ему был неприятен. Офлемир (?)

По поводу последнего слова, не поддающегося анализу, будет проведен мировой конгресс через три года на Гавайских островах.

Советско-российское государство любит окутывать тайной смерть людей.

Она брала всегда меньшую порцию, но порции всегда раздавала она.

Кло, кушая арбуз на террасе: его долька похожа на венецианскую гондолу; настоящая свадьба во Франции лишь та, если после нее медовый месяц проводят в Венеции. А если добавить, что арбуз – эмблема плодородности женщины… Возникла ли традиция ездить новобрачным в Венецию из-за того, что гондола похожа на дольку арбуза? Построил ли первую гондолу любитель арбузов?

А тишина-то какая после 60 лет! Стреляют, взрывают, а ты сидишь только и смотришь. И ничего тебе не делается. Правда, наверное, если пули в ногу попадают, то все-таки больно. А может, тоже безразлично и наплевать.

Ω

В католическом Credo скорбью окрашены слова «воплотился и вочеловечился» (делается пауза, и некоторые еще встают на колени). В православном же Верую при пении подчеркивается «и страдавша и погребенна». Особенность (незрелость?) православного мышления: не сознается, что трагично само плотское присутствие в физическом мире, где страдание – неотъемлемая черта. Как будто «страдание и погребение» – частность, и уж в случае Христа – почти горестная случайность, которую можно было бы избежать!

Та же детскость – в жестах обряда. Вино в чашу евхаристии наливается красное; мало того, вода добавляется горячая: кровь ведь красная и теплая… Когда я говорил православным, что у католиков вино белое (вошедшее в употребление в эпоху контрреформации, чтобы подчеркнуть абстрактность идеи, чтобы уменьшить в идее пресуществления вес вещественности), они удивлялись и не верили. 290803

По поводу социума и коллектива: «быть вместе»; «вместе» меняет взгляд индивида; индивид психологически мыслит «вместе» даже применительно к себе, индивиду, что оказывается ложным элементом анализа; конфликт коренится в этой иллюзорности владения всем коллективным индивида.

Происшествия в голове приобретают вид реальных событий и сюжетов. А что в ней делается – это большая тайна, недоступная и самым большим ученым.

Конечно, хочется покритиковать и то, и этого, и посмеяться над этим и тем, но как только я начинаю подыскивать фразы поостроумнее и стимулировать желчь, то делается неинтересно и неловко: столько лет я сопротивлялся негативному, и вот хочу поддаться.
Собственно, критика служит двум важным потребностям души: суждение придает ценности самому себе, своему я, поскольку судит знающий и лучший невежественное и худшее. Бывает, что критика – жалоба на несовершенство мира; вдруг кто-то услышит, явится и исправит все эти гадости? И кто же? Уж не Бог ли? (удивляясь феномену Чорана).

– Друг мой, вы живете не на земле, а в вашем уголке.
– Я принадлежу к малой части, которая рефлектирует, то есть неутомимо рисует происходящее.
– И что это?
– Масса манипулируемых. Человечество состоит из марионеток.
– Не надо так говорить.

Был Бог Отец, а теперь Биг Банг. Чем же Биг Банг лучше? Вы говорите – гипотеза? Которую никогда никто не сможет проверить? Ну, это и есть бог Биг Банг.

«Наш корреспондент обратился к одному из лучших артистов земли русской, Владимиру Владимировичу Шестеркину. – Владимир Ильич, какую роль вам хотелось бы сыграть в новом сезоне? – Мне хочется сыграть убийцу. По-настоящему, бескомпромиссно, со всей отдачей, на полную катушку. – Как вы думаете этого добиться? – Я помню завет Константина Петровича: когда на сцене говорят об Африке, зрители в зале должны потеть. Вот как нужно играть. Их прошибет холодный пот, и это главное». [prémonition dévoilée le 7 10 06]

Хочется сказать что-нибудь интересное, умное, общечеловеческое и тут же записать. А потом опубликовать и снабдить копирайтом, чтобы кто-нибудь другой, не дай Бог, не получил, если будут, деньги.

«»

Видел в соборе Нотр-Дам юную итальянку такой красоты, что сделался болен на несколько часов, – из-за невозможности что-либо предпринять, перебороть мгновенность влюбленности, чтоб не осталось и следа от пронзенности видом, взглядом… так невозможно протянуться к книге в витрине, чтобы прочитать и узнать что-нибудь великое, гениальное, окончательное, что, несомненно, содержится в прекрасном фолианте. Бывшие с ней родители имели вид влюбленных сторожей сокровища.

Невозможное. Продавщица в лавке казалась нестерпимо привлекательной, с умело открытым пупочком и расчетливо сползающими брючками, так, что открывались линии живота, начинающиеся спускаться и сходиться там. Мои попытки заговорить и продолжить общение не приобретали нужного темпа, она ускользала, а я чувствовал, что мог бы опереться в претензии на какой-нибудь ощутимый подарок или приглашение в такое место, куда обычно продавщицы доступа не имеют. И вспоминал о своей нищете. Вплоть до того утра, когда увидел ее вблизи ее лавки в объятиях крепкого черноволосого мужчины лет тридцати. Верно, он привез ее на работу – и они прощались. Казалось бы, какое мне дело, но мне вдруг сделалось печально и горько. К чему это мне все? Почему пожелания не идут в ногу с возрастом и возможностями?
(Видел ее снова, спустя года два… какая-то нотка усталости, отрешенности. И личико начало терять в свежести, а брючки все также сползали, приманивая кого-то ожидаемого. Она узнала – если не меня, то мой взгляд.)

Университетский Толстой, иной, чем бывший когда-то. Так коллекционный жук или бабочка отличаются от живых, так чучело лисицы другое. Толстой Козлова, Толстой Пименова, Толстой Гогоберидзе, его (их) взгляды на мир и человека, Толстой диссертаций и библиографий. Удобство чучела: не может возразить, легок для транспортировки (из книги в книгу). А живой заяц того гляди убежит. А тигр – так еще и укусит.
Сначала живые люди, пишут, рисуют, живут. А потом исследования, набивания соломой и ватой, изготовление чучел трудами ученых и профессоров. Сколько студентов запросто прочтут Шекспира и Ко? Скольким доступно пойти в мастерскую? Идут в музеи.

Трудность, конечно, в точности (? адекватности?) взгляда на мир; а еще в преодолении (дополнении) установившегося взгляда, то есть в нарушении цепи повторений, традиции (передачи). Драматизм конфликтов вокруг «нововведений» говорит о прочности «традиции» как системы передачи/повторений (культуры), о малом числе участников цепочки, способных на «понимание» своих действий; большинство участников, это наполняемые пустоты голов. Пустоты не могут сопротивляться значительным разрывам «традиции», вроде фашизма, коммунизма, теперь исламизма.
И прекратились дежурные плоские насмешки над христианством. France-Culture транслирует мессу по воскресеньям, проходят дни «национального достояния», массовый показ церквей и их сокровищ, выходят толстенные книги о Папах Римских. Это оживление обязано… радикализации ислама. Мерси, Магомет, за напоминание о Христе.
Как если бы часть человеческого сознания отведена «религии», и если традиционная религия оттуда ушла, то на ее место стремится другая или вообще новая, – секта или партия со своей символикой и ритуалом.

Но и традиция хороша, пока не начинает душить.

Аристотелизм космологии с усилием преодолевался Галилеем, ставшим лидером освобождения от традиции, «волей разрыва». Ему противились привычки мысли, например, идея совершенства неба: будучи небесным телом, Луна не может иметь неровной поверхности. А он говорит о горах на ней, следовательно, еретик. И даже показывает их в свой телескоп: а это уже подстрекательство к бунту.

Интеллигентское комильфо. Комильфо парижских интеллектуалов, бизнеса, чиновничества. Проблема комильфо, конформизма. Почему так важно быть конформным. Перелистывая альбом фотографий освобождения Франции: сожительствовавшую с немцем женщину, посадив над толпой на помосте, стригут наголо. Проезжая мимо Национальной Ассамблеи, подобного снимка я не вижу (и этому не удивляюсь) в выставке, посвященной 60-летию освобождения. Почему сегодня неприлично повесить такой снимок на фронтоне Ассамблеи? Неприлично задать публично такой вопрос даже в смелой, казалось бы, «Либерасьон», а именно: почему после ужасов оккупации и гитлеризма можно коллективно издеваться над одиноким слабым существом?
(Война только что закончилась, сказала Клокло, но еще немножко продолжалась, и трусы вышли воевать с женщинами, потому что им было неловко за свою трусость. А главное – отвести подозрение от себя, обвиняя кого-нибудь другого).

Говорят, самосуду в освобожденной Франции подверглись около 60 тысяч человек. Почему-то только сейчас показали давно приготовленный док. фильм. Ужасна, невыносима вереница обритых женщин, идущих через улюлюкающую толпу. Сцены избиения, вешания за ноги.
Обычно показывают ликование, букеты и поцелуи танкистам.
А было и то, и другое.
Наличие того мне отравляет другое.
«Не укладывается в голове».
Можно еще кого-то не взять с собой в свое ликование и радость.
Но как удается ликовать, измываясь? Поизмывавшись, ликовать?

Впрочем, и мне знакома ревность из-за того, что женщина отдалась «не нашим»: Анни Эрно и ее связь с гебешником, описанная в Se perdre.

Конечно, к некоторым мыслям я привык, они мои, так сказать, настолько, что уже и не замечаю, что другим они не интересны. Вычеркнуть, что ли? А ведь пришли в голову, порадовался, интересно было, записал. Жалко вычеркивать.
Однажды я слушал проповедь, показавшуюся мне скучнейшей из банальнейших. Тут я оглянулся и увидел, что дама, четверть часа до того чопорная и важная, сидела с лицом совершенно переменившимся, с красными пятнами, в слезах. Ей что-то открылось: ей лично говорилось всё это! Так мне стало неловко, что опять возомнил себя пупом.

Оторвавшись от русской книги XIX века, выглянув в окно французского пригорода, где ночью с крыш светят прожекторы и улица снимается на видео, осознав, что я стою на тоненьком мостике собственного существования, по которому сейчас перейду из мира прочитанного (в моей голове) в осязаемую реальность; что то, в голове, вообразимое, и это, перед глазами, ничем не связаны между собой, кроме меня самого…
Ибо только крайний случай может отрезвить до понимания.
Чаще случаи замаскированнее.
Например, точно так же нет связи между аудиторией Сорбонны, где профессор читает студентам лекцию о Гегеле, и идеями Гегеля, его миром. Однако тут нет и очевидности того, что я говорю.
Между человеком, произносящим ритмически организованные звуки перед толпою и этим трепетанием мотылька души, вдруг увидевшего огонек во тьме экзистенции и устремившегося к нему, пренебрегая жжением огня и льда.

Казалось бы, какое мне дело, что «Русская Мысль» перевирает историю покупки немецкой кирхи на улице Криме, ставшей православной церковью. Она принадлежала немецкой лютеранской общине в Париже, реквизирована французами после начала Первой м. войны и продавалась с аукциона. Митрополит Евлогий пишет в своей «Истории моей жизни», что крупную сумму внес купец Гинзбург. При этом они еще обменялись шутками, что-де еврей покупает православным церковь. (Этот забавный эпизод газета не упоминает).
Так возник Свято-Сергиевский институт, куда я поступал после моего обращения, году в 84-м. И уже стал ходить вольнослушателем. Ко мне были предупредительны, хотя и посматривали с опаской. Затем произошли две катастрофы. Первая – на лекции Оливье Клемана, которые назывались у него causeries, беседы. Он говорил обо всем, и о Фрейде и психанализе тоже. Слегка задетый тем, что я ушел от светской культуры к богословам, а она опять мне выходит навстречу, в простоте сердечной я спросил, как примирить произнесенное здесь имя Фрейда и строчку псалма «имя нечестивца да не придет к тебе на уста»? Вероятно, есть тут объяснение?
Установилась тишина ошеломления. Клеман вдруг задрожал всем телом и закричал:
– Как вы можете так говорить! Пигмей! Поезжайте на Афон! Там вам место среди вам подобных!
Тут ошеломление овладело мною.
– Выйдите вон!
Читанные и активно усваиваемые поучения Лествичника, Исаака Сирина и других пришли мне на помощь: конечно, я должен просить прощения и тем изгнать беса гневливости, вселившегося в почтенного профессора и столпа парижского православия. Я уже собирался встать на колени. Студент из Румынии, будущий епископ Серафим бросился на помощь любимому профессору, дрожавшему, как в лихорадке, и повторявшему, показывая слабой рукою на дверь:
– Вон... вон...
Обалдевшие студенты, человек десять, сидели молча, ничего не понимая.
Пошли слухи о моей грубости. Я написал письмо Клеману, прося прощения, а сам получил возмущенное письмо от о. Серафима: как я посмел так говорить с уважаемым профессором?! (и у которого он писал диссертацию, затем благополучно превратившуюся в книгу). Наконец, пришел ответ Клемана: господин, писал он, это я должен просить у вас прощения... Но больше мы не встречались.

Другая катастрофа произошла после лекции о церковной архитектуре. Не помню уже, кто ее читал, может статься, регент Николай Осоргин. Преподаватель уделил особенное место ориентации православных церквей, обязательно на восток. На восход солнца. И какой в этом глубокий смысл. И как это важно.
В этот вечер меня, загородника, оставили ночевать в столовой института. Я проснулся в радужном расположении духа и стал припоминать и размышлять о вчерашней лекции. И как это глубоко и символично, что храм ориентирован на восход солнца! Вот, например, сама церковь Института... И я, улыбаясь, мысленно представил себе этот чудный стоящий на горке храм, такой уютный. Лучи солнца ползли по полу столовой. Мною стала овладевать тревога: направление лучей и расположение церкви не соответствовали православному богословию... В нарастающей панике я выбежал на улицу, поднялся к храму. Своим глазам я не верить не мог: церковь стояла алтарем на запад!
Сейчас мне уже невозможно вновь почувствовать пережитое потрясение. Почти безумие: ведь только вчера, на лекции было сказано, что православный храм всегда смотрит на восход солнца! Иначе он и не может быть православным! Иначе это ересь, грех, преступление! И если это имеет место, то потому, что ошибка никем не замечена с 1922 года! Ее нужно исправить: остановить богослужение и повернуть церковь!
Я побежал на четвертый этаж общежития, к регенту Николаю. Неважно, что шесть утра, такой важности дело ждать не может! Дверь открыл одетый по-домашнему благодушный и медлительный Осоргин. Что такое?
– Вы знаете, что наша церковь ориентирована на запад?!
Его словно отбросило назад, вглубь квартиры. Он затрясся:
– И вы пришли ко мне в шесть утра, чтобы об этом сказать?!
Бормоча слова, может быть, проклятий, он подался назад и захлопнул дверь. Я не знал, что делать и к кому обратиться. И ушел бродить по Парижу. Об этом больше прямо я ни с кем не говорил. Но слухи пошли: вот-де, еще и не поступил, а уже копается в незаживающих ранах... Верно, повредил ему философский факультет... тем более, в атеистическом совдепе... Он сложившийся человек, сумеет ли он перебороть светское образование?.. В книжках, конечно, интересно почитать о «безумии во Христе», но нам-то оно здесь к чему, в наше время, при нашей науке.

Этот эпизод может служить, так сказать, термометром веры или безразличия: православный храм всегда стоит апсидой на восток; однако иногда не стоит апсидой на восток.
Диалектика всегда/никогда и иногда.

История румынского писателя Георгию, обратившегося за помощью к Жану Сюливану, харизматическому католическому писателю (и членом ассоциации имени которого я состоял). Тот ему не ответил.
Не знать ли мне этого молчания? Сделать ли мне вид спустя полвека, что я не знаю отчаяния травимого? Когда он хватается за самую смешную соломинку? В Советском, разумеется, Союзе.
Георгиу задал вопрос, который удобно оставить без ответа: Жан Сюливан, почему вы аннулировали приглашение меня в ваш кино-клуб в Нанте?
Преступление Георгиу во Франции 1945-48 годов: он в Румынии издал антисоветские книги во время немецкой оккупации в 40-44 гг.
Эпизод я извлек из сгущающейся тьмы времен; у Георгиу есть ценная книга «Двадцать пятый час».

Виноделы во Франции, лобби виноделов: вдруг утихла борьба против пьянства на дорогах, против чрезмерной смертности в авариях из-за пьянства.
Уменьшение числа убитых на дорогах, по-видимому, менее важно, чем уменьшение доходов виноделов.
(«Франция, проснись!» – писал он под воздействием бутылки отличного вина, желая вмешаться и хоть как-нибудь принадлежать жизни и обществу).

Судьба Макина Андрея, писателя. Поразительно удачное – в отношении маркетинга – название: «Французское Завещание» (Le Testament français). Все сразу взято в кулак и крепко сжато: завещание – а проблема наследства во Франции касается 90% населения, – и католический смысл «[Нового] Завета» («завет» и «завещание» по-французски одно и то же слово); плюс «завещание французское», да еще написанное русским, и сверх того, официально по-французски! Побочные благоприятные обстоятельства, как следует из одного интервью – близость к Институту Политических Наук, замечательному в смысле знакомств.
[у парижских издателей нюх на шансы автора. Судя по книге Леона Робеля (*) о Геннадия Айги, он «нобелируем». Было бы благородно пригласить меня на торжественную выпивку в Стокгольме, если я угадал…]
[ах, как я ошибся: это он получил приглашение в лучший мир... и лучший мир приблизился ко мне еще на шаг. 7 06]

((Осенью я к нему подошел во время ассамблеи Пен-клуба, чтобы напомнить о нашем знакомстве лет за 30 до того, сразу после моего приезда в Париж. Он как раз прочел некролог Айги. "Я вас знаю, знаю", – сказал он раздраженно, отворачиваясь. Отчего меня не переваривают... бывший коммунист? Неужели этого достаточно? И почему бы не передать мне через третье лицо, в чем дело? Мне ведь любопытно! – доб. 230607))

на этом свете
на тот свет
на том еще свете

Значение названия огромно. Солженицын когда-то иронизировал по поводу «Войны и мира», завидуя: сразу вся война, писал он, сразу весь мир! А «Анну Каренину» не приняло бы современное издательство: они отвергают с порога имена собственные, может быть, дорогие автору, но «ничего не значащие на рынке».

«Завещание» Макина я не сумел дочитать, но прочитал более тонкую (числом страниц) «Музыку жизни». Мб, я разгадал его метод: он смотрит кинофильмы и их пересказывает: в данном случае, «Доктора Живаго» и недавний фильм, не помню, чей, о гибели командарма Котова.
Пишут же портреты и картины по фотографиям.

Он не знает, откуда взялось называние гомо советикус и приписывает его Зиновьеву. Если бы Макин читал самиздат, то встретил бы его гораздо раньше; З. лишь способствовал распространению выраженьица. Вместо Самиздата М. читал, по-видимому, то, что полагалось читать советскому юноше: в одном интервью он говорит, что советская власть вывела отсталую Россию в число передовых индустриальных стран... и тдп. Взгляды курсантов известных училищ. До сих пор не могут остановиться.
Есть и более знаменитые случаи, когда молва присваивает авторство другому лицу. О Колумбе и Веспуччи нечего и говорить. Обыкновенный «железный занавес», изобретенный Розановым в «Апоклипсисе нашего времени», молва приписала Черчиллю, прочитавшему (?), по-видимому, английский перевод русского автора, вышедший в 20-х годах.
О Макине известно из аннотаций, что он «родился в Сибири». Макин-Сибиряк, одним словом.
Впрочем, по словам Терновского, некоторые пассажи Гонкуровского лауреата писаны рукой мастера.
Да и страницы Нобелевского лауреата в «Тихом Доне» очень удачны.

«»

Неологизмы одолевают. Пойди, пойди, прицепись к новому явлению, словно к проезжающему автомобилю, протащит он тебя тридцать шагов, а потом еще проползешь немного. Дело не в действиях, конечно, не в повторениях их, на это рассчитывают беспамятные и не понимающие, а в понимании, в понятии, вот как. Даже если нас совсем мало, неважно, главное, чтобы хоть один понял, а потом он остальных расскажет. Если он даже в прошлом понял, то дойдет и до нас, с опозданием, а дойдет. Главное понять – дверь ли это, или окно? Туда выйти можно или только выглянуть? Вокруг меня или вокруг него вон того? А? Или вдруг как загремит труба в небе – и оттуда истина упадет? Или, наоборот, глаза закрыть и от всего отключиться, и из темноты кепочной воссияет она, невидимка великая? Некоторые советуют дожидаться спокойно, пока душа уже ничем не держится и сама отбывает куда-то: душа-то моя, я, то есть, сам я, бедняжечка, «туда, туда, где не попущена беда», как сказал поэт.

Раньше-то вся злоба (ну, главная ее часть) была в одной, так сказать, коробке емкости к г б; коробка разбилась, и злоба растеклась лужицами мафии. Приватизация злобы.

Бернару Ноэлю, директору издательства «Пресс де ля Ренессанс», нравилось, как я пишу. И когда я сказал ему о почти готовом «Обращении», он просил меня и прислать, и подождать ответа, и... я так и сделал. Рукопись вернулась с вежливым письмом о том, что и то, и это, и что надо еще поработать. Эпизод имел место году в 2000 и значения не имел, книга вышла в другом издательстве. Тут я случайно узнал, что чтецом русскоязычной литературы у него был в то время нынешний редактор «Русской Мысли».
Ну вот, всё и объяснилось.

Бездарность решала, что издавать, а что нет. А как они чувствовали себя свободно в Москве! В «те годы»! Боже мой, какой говняный колосс развалился! На танках ездил, на подлодках плавал! 70 лет мировой вони! Бездна открылась и слопала.

Ну, ладно, у Колупана наследственное. А вот Лимонов... как это поэт может добавить к своему имени – «большевика»? Забрызганного кровью поэтов? А? Пенсне Бронштейна, бородка Свердлова... Во что играет застарелый подросток Савенко... Иностранцы не знают, они революцию изучали по потемкинскому броненосцу. Впрочем, они уже слышали про потемкинские деревни.

((– А вы знаете, Тамара, ваш задик... как бы это выразиться... совершенно ненормативный!))

Один пристально древнюю Грецию рассматривает (тут Гоголя кстати вспомнить, как он об историках пишет), а другой планету Сатурн или вообще туманность ЖПХ 12Д365, где подозревают быть черной дыре. А девяносто третий изучает разновидности овощей в огороде. И всему этому я рад: люди при деле и узнают беспрерывно что-нибудь и всему миру сообщают. Очень рад. Если б не они, мне пришлось бы все изучить, а каково, а? Их, исследователей, тысячи, не протолкнуться, потому что интересно и прибыльно. Не в Европе, так в Америке. Стал я оглядываться, что бы такое и мне поизучать? Где людей мало? Вот ветхие совсем темы, и интересующихся почти нет. Написано Бог, Смерть, Душа. И ни души в непосредственной близости, а все больше повторяющие сказанное. Прочтут и – повторяют. Получат деньжонок, покушают, отдохнут и – опять повторяют. Нет, нет, тут что-то не так. Уютные есть уголки в человечестве, где все давно ясно и навсегда. Там и люди радостные, улыбающиеся, розовощекие, там и дети смеются звонко. Время остановилось, господа, мгновение знаменитое застряло навечно, к чему Пушкин взывал когда-то. Или нет, не он, он о мимолетном видении чистой красоты писал.

Сначала все в Одинокое. Потом я разбиваю на диалоги, придумываю, кого бы в собеседники позвать, а то и просто беру на улице, разрешения не спрашивая: идет, например, симпатичная женщина с лицом не слишком глупым, или господин какой-нибудь с мыслью на ясном лице, – я их и помещаю в собеседники. Имена сам выбираю. Лора, например, или Астрид, или Девоногов полковник, или Шульц академик, бывший мясник-вегетарианец.

Но все-таки: откуда во мне эта какая-то бодрость, энергичность, желание схватки? И это после того, как 13 лет я отказывался от всякого действия, практиковал всепрощение и непротивление? Год остался до 60-ти? А потом пенсия, то есть официальное время увольнения на отдых, заслуженный или нет. Столь многие уже умерли знаменитыми в моем возрасте. А я еще ни то, ни другое. Ни рыба, ни мясо, как любил пошутить диктатор в сапогах с усами.

Нечто среднее между дневником и прозой, вот что такое Солилоква. Между записками из подполья. Клюква солилоквы.

Обширная компьютопись. Неологизм проклятый и здесь втерся.

Хорошая книга, приговаривал он, попав на главу: «От природном превосходстве ума русского над способностями других народов».

Любимый метод русской социологии (да и всех остальных наук) – это внимательный подбор русских пословиц и поговорок. Разумеется, даже те поговорки, которые перевели с других языков, за давностью события были национализированы.

Актер такой знаменитый, что прибавка к имени слова «актер» его умаляла. И в других областях тоже. Писатель Гюго, физик Эйнштейн…А вот это на месте: прославленный философ Исайя Берлин. Всемирно известный фотограф Семенов.

Ох, как хочется в ладоши похлопать! Звонко, громко, от души! Свое значение ощутить хотя бы на стадионе, или в зале вот переполненном! Легкие расправить, набрать воздуха чистого и крикнуть так, чтобы все услышали во всем мире: браво! И они все оглянулись и посмотрели: кто это так громко крикнул «браво»? Неужто он, я, то есть? Омниворов Валерий? И как хорошо – да и не крикнул, а возгласил, даже в зале как-то сразу стало по-весеннему просторно! А когда оглянулись, то Омниворов снова приосанился и весь в движении к сцене протяжно, звучно слово пустил плыть над головами: Брааавооо! И тогда половина зала к нему повернулась, хлопая звонко в ладоши. Ему аплодируя. Вот как! И другие окружили его, приветствуют, на спектакли зовут, так что того певца совершенно забыли, хотя он и был причиной успеха аплодисментов Омниворова.

=!=

Истина истории зависит от влиятельности лица и большинства голосов. Ну, вот и хорошо, хоть от чего-нибудь да зависит.

Могильный камень в местечке Les Trois Etots: «Солдат, он шел за Наполеоном 10 лет. Он быстро и четко исполнял все приказы. Вечная слава».

Хотел, как все, а получилось, как у Достоевского.

Русские предпочитают напитки горькие крепкие, а чтение – сладкое сахарное. Закуски соленые, жирные, а пение звонкое, задушевное. Общество потребления, общество заедания.

,,,

Господин Суворов, что вы почувствовали, когда впервые встретили Сталина? – Ну, что я почувствовал? Да я и сам не знаю. Большой человек, конечно, великий. Гигант. Убийца, конечно, палач, да кто из нас не без греха? А?

И он прекратил со мной отношения без всяких объяснений. Умножение собственности увеличивает социальный вес человека, он уже так прочен, что может менять свое окружение согласно капризу. Без всякого «выяснения отношений».
Правда, копились смешные случаи, и моя молчаливая реакция, может быть, чувствовалась, как некое неприятное сопротивление. Моя социальная незначительность достигла той степени, когда уже не следили за собой в моем присутствии. Он вдруг стал жаловаться на налоги – мне, добровольному нищему в лоснившейся от старости куртке.
– Налоги сковывают частную инициативу! Не дают развернуться! – говорил он. – А если бы государство не изымало бы столько, сколько добрых дел можно бы сделать! Да просто дать людям заработать!
Он посмотрел на меня и вспомнил обо мне.
– Вот ты, например: я мог бы нанять тебя... садовником!
Его голос потеплел. По-видимому, умиление от доброго дела, от самой возможности его, коснулось его сердца. Я подумал: конечно, так, но ведь пока благодетель собирается сделать жест, время идет, людям надо как-то существовать, и государство все-таки раздает крохи жертвам неудачи.
Не имея средств нанять меня садовником, он решил купить дом поближе к Парижу. Его заинтересовал мой рассказ об имении, продававшемся одним разводившимся гинекологом. У него я как раз подрабатывал, ухаживая за его розами.
Коллекцию спортивных автомобилей гинеколог уже продал, чтобы оплачивать свой затянувшийся процесс. Так вот, моего благодетеля привлекло то, что при воротах располагался отдельный флигелек, оборудованный под жилье.
– Вот ты там бы и жил, – мечтал он.
И заодно бы сторожил и помогал по хозяйству, подумал я почему-то, вероятно, телепатически. Однако и этот план не удался. Вообще эпоха делалась все более ожесточенной, ветер завоеваний сушил благодушие. Вслед за восторженными туристами из Третьего Рима поехали люди в кожанках большого, как правило, роста.
Я помогал сколачивать ящик для помещения в оный скульптуры. Он подошел посмотреть, и ему показалось, что я отпилил доски слишком коротко.
– Какого х... ты тут мне... – начал он, но, к счастью, убедился в своей ошибке. Было ясно, впрочем, что его чувства ко мне уже иные, чем сострадание или дружба.
Тут укоры совести меня настигают. Стоит собрать вместе два-три комичных случая, и уже появляется тень чудовища вместо любящего отца, друга и человека искусств. А ведь они перемежались жестами симпатии и помощи. Тот зимний вечер, например, когда, измученный холодом и голодом, я ему позвонил, и он поехал за мной за двадцать километров, привез в тепло, накормил, отправил принимать горячую ванну? Ну, будет, будет.

оОо

Имя терялось среди множества лиц.

Конечно, я брезговал литературным материалом, то есть вычитанным. Вторичным его оскорблял. А теперь думаю: а почему бы и нет? Книги ведь всегда существовали? А? Всегда их читали и в свои переписывали? Разве нет? А?

Настаивал на привычном, желая дойти до предела и выйти в свободу – прежде всего, от привычного (китч как художественный метод).

-?-

Хотеть ли быть среди командиров общества? Чтобы понять их машину и насыпать песку в их мотор? Чтобы он остановился? Изменился? Стал бы крутиться иначе? В пользу, например, бедных? Но почему? Чем бедные лучше богатых? Не такие ли же личики или рожи, жадные и бесталанные?

Момент справедливости и умиления, господа, это кое что. А насчет вечности верности примите – вранье повсюду. Так и среди болот есть сухой островок, и среди блатных блеснет лучик сочувствия, и наган чекиста не всегда выстрелит, и среди проституток замешалась романтическая душа, – момент, вы понимаете, событие? И событием может быть человек на секунду, а потом все то же самое, как всюду – деньги, власть, продвижение. Был – всё. А оказалось – как все. Вот и всё.

Мы не в изгнании, мы в послании.
Чем лучше шина, тем ближе вершина.
Не веет, не жнет, а лижет да жмет.

Ценности бывают временные, например, билет на поезд: проехал – и ценности в нем больше нет. Ценности бывают общечеловеческие. Зарплата, например, телевизионные передачи, некоторые закуски. Если Вы им не придаете значения, то постепенно и вам значение перестают придавать.

Запасец разного

Молодило, очиток (жубарб)
Дынное дерево, папайя
Каменный воробей
Водитель Одонтофоров
Нептунов
Бубонидовы
Князь Пикридов

Подснежник le galanthe
Стрекоза odonata
Товарищ Дусосов
Гоммоз = камедетечение (Булгаков в «Театральном романе» высмеивает придуманное им название советского романа, «Тетюшанская гомоза». Так вот, она бывает, хотя и не ясно сразу, что такое камедетечение.
Соловей-красношейка la calliope
Райский журавль la grue de paradis
Жирафовая газель, геренук guérénouk
Блатформирования
Омниворов
Магические слова спирт, родина, сталин
Теноново пространство в глазу de Tenon
Экзувий = сброшенная при линьке шкурка
Геркулес накуролесил
Чирьев Афродит Геркулесович

Том 1: Я и Он. Том 2: Оно и Ты. Том 3: Мы и Это. Трилогия экспансии. Экспансия Ковалева. Трилогия.

[[[Эту инсталляцию последний шаман Сапгырь придумал, которого потом один спонсор увез в Галлию и там представил серьезным людям. А они за него ухватились: откроем факультет, нам нужны образованные по-европейски шаманы. Чумаченко тут как тут с новою книгой: «Сибирский Табор», Фавор по-нашему, с гравюрами Фаворского-Воровского, видного художника-разведчика.]]]

-!-

Давайте-ка займемся новой наукой, политической химией. Не проходили? Таблицу Менделеева не знаете? Нашего, русского Дмитрия Ивановича, папаши Любочки Блок. Смотрите, как нужно делать. Читаем аурум, то есть золото по-латыни. Аурум латинский осторожно зачеркиваем и вписываем в клеточку русский. Вот и вся алхимия. А прочие кто свинец, кто железо. Сера – известно, какой Сульфурович Абрам Сякович. А то еще и просто бандформирования. Ну, и чурки всякие, эскимосы-альбатросы, тунгусы да калмыки с Пушкиным на плечах. Менделей же из поэмы Некрасова, он спасал зайцев во время наводнения.

Борьба блатформирований с бандформированиями. И наоборот.

Сформировавшись (сложившись) вне советской системы, было удобнее войти в нее и жить (но труднее, вероятно, ввиду всепроницаемости). Родившись в ней, очень трудно было от нее освободиться, собрать элементы для построения костяка своего существа свободы. Костяк свободы. Гм.

Истории социальных конфликтов. Фильм «Etre et avoir» я ходил смотреть, да заодно и на автора. Кто только не сопоставлял в 60-е годы два эти глагола: Бубер, Фромм, Судзуки. Целую философию на двух столпах основали: быть или иметь? Конечно, быть, ворчали профессоры университетские, желая побольше иметь. Но если б они сразу «иметь» захотели бы, не пофилософствовав как следует о «быть», то ничего не получилось бы. И в грамматике то же: это два главных вспомогательных глагола. Иметь и тут превозмогает: с ним спрягается глагол быть в собственном значении. А вот иметь с иметь не расстается, сам себе равен, отборный.

После успеха фильма началась тяжба между режиссером и главным героем, учителем, который вышел на пенсию и оказалось, что ему не так уж много причитается: не профессиональный актер. Контракт, впрочем, выполнен, а ведь это главное, и евангельская притча о работниках 11 часа о том же, не так ли? Не за динарий ли я тебя нанял, и тдп.
Эту притчу приводил в качестве аргумента Мамардашвили, критикуя западные профсоюзы за их страсть к забастовкам! Как нам там всем власть на Западе нравилась!
[Ср. использование Евангелия флорентийскими педофилами эпохи Ренессанса: «Не мешайте детям приходить ко Мне»… так вот, поэтому и к ним дети приходят…]